# Убийство по расписанию

Алексей Макеев, Николай Иванович Леонов

* * *

Вторник. 6 часов 46 минут

Не открывая глаз, Крячко провел рукой по соседней подушке. Ладонь скользнула по шелковистому белью. Стас открыл глаза. Он был в кровати один. Приподнявшись на локте, прислушался. Из ванной доносился шум льющейся воды, на фоне которого можно было различить негромкое пение профессионально поставленным меццо-сопрано. Стас улыбнулся...

Он познакомился со Светланой вчера вечером в кафе «Барселона». Визиты в это уютное заведеньице по завершении трудового дня стали для Крячко почти нормой. Он облюбовал «Барселону» с момента ее открытия накануне Нового года. Приличная кухня, уважительное отношение, достойное обслуживание. А чего еще можно желать устоявшемуся холостяку? Только стаканчик хорошего винца на сон грядущий. Так и этого в «Барселоне» было с избытком. А вчера он заметил ее. Светлана сидела за столиком в гордом одиночестве и как-то грустно поглядывала в окно на грациозно кружившие в конусообразных лучах придорожных фонарей фигурные снежинки. Крячко не мог знать о причинах столь меланхолического настроения девушки, но почему-то счел своим долгом отвлечь ее от невеселых мыслей, с чем бы они ни были связаны. Конечно, не последнюю роль в его решении сыграло то, что девушка была недурна собой и идеально сложена. Особенно сильно пленили Станислава стройные длинные ноги блондинки, утянутые в черные колготки и обутые в элегантные замшевые сапоги на шпильке. Не меньшее впечатление производили и чувственные полные губы на раскрасневшемся после мороза скуластом лице. А завтра День святого Валентина. Крячко просто не смог бы пройти мимо этой девушки, даже если бы очень захотел. Он посчитал это своего рода знаком свыше.

– Добрый вечер. – Он бесцеремонно опустился на соседний стул и постарался продемонстрировать девушке все свое обаяние, на какое был только способен. – Полковник Крячко. Уголовный розыск. Я очень сожалею, но я вынужден задержать вас за совершенное вами преступление.

– Какое преступление?

Она оторвала взгляд от окна и удивленно взглянула на Станислава. В ее глазах не было испуга, только мгновенно проснувшееся женское любопытство.

– Если бы оно было одно... – Крячко прищелкнул языком, а затем одним быстрым движением подал знак наблюдавшему за их столиком официанту. Станислава здесь уже хорошо знали. – Но я намерен выдвинуть вам целый перечень вопиющих нарушений с точки зрения закона. Во-первых, вы сидите в кафе одна. – Он стал наглядно загибать пальцы на правой руке. – Во-вторых, вы грустите, в-третьих, вы слишком красивы... Мне продолжить или этого достаточно?

Он с удовлетворением отметил, что его шутка заставила девушку улыбнуться.

– Достаточно, – сказала она. – Но я не знала, что этим я нарушаю закон.

– Установленный государством, может, и нет. – Крячко было не так-то просто сбить с толку. – Но тот закон, который существует в моем собственном понимании...

– Тогда прошу меня извинить, товарищ полковник, я не знала.

– Незнание не освобождает от ответственности. Мне все же придется вас задержать. И оставим официальности. Меня зовут просто Стас.

– Светлана, – представилась она.

Крячко заказал шампанского. Они разговорились. Светлана оказалась оперной певицей и поведала Станиславу о причине своего грустного настроения в этот вечер. Она оказалась проста и банальна до безобразия. Не слишком удачное, на ее взгляд, выступление. Крячко поспешил отвлечь ее от процесса самобичевания и весьма преуспел в этом. Буквально по истечении десяти минут девушка и думать забыла о своих проблемах и вовсю хохотала над рассказываемыми полковником байками из личной служебной практики. Благо казусных моментов, о которых можно было поведать, у Крячко имелось в избытке. Девушка нравилась ему все больше и больше. В половине двенадцатого, когда между ними установились весьма теплые отношения, чему в немалой степени поспособствовали три медленных танца, Стас пригласил ее к себе в гости, и Светлана охотно согласилась. А дальше и подавно все пошло по заранее намеченному сценарию, известному каждому мужчине...

Крячко отбросил одеяло, сел на кровати и потянулся к валявшимся на полу брюкам. С усмешкой вспомнил о том, что вчера ему было наплевать, что и куда он разбрасывает. Светлана оказалась на редкость страстной штучкой. Крячко уже давно не попадалось ничего в таком роде. Конечно, это нисколько не означало, что он готов был завязать со Светланой продолжительный роман или, чего хуже, далеко идущие отношения... Разменивать собственную свободу Стас не собирался ни при каких условиях. Но ночка выдалась потрясающей.

Шум воды смолк, когда Крячко, облачившись в брюки и рубашку, переместился из спальни на кухню и поставил чайник на газовую конфорку. Как и вчера в течение всего дня, за окном валил снег. В этом году его вообще выпало особенно много. Но день был солнечным.

Светлана появилась в дверях кухни обнаженная, как наяда. Крячко, обернувшись, невольно залюбовался формами ее тела. К тридцати годам она не утратила ни одной своей прелести. И это тоже не могло не импонировать Станиславу.

– Ты уже проснулся? – Она игриво повела плечиком.

– Труба зовет. – Крячко опустился на табурет и вставил в рот сигарету. – Я должен быть на работе уже через... Через пятьдесят три минуты.

– Вот как? – Светлана надула губки. – А я надеялась, что мы проведем сегодняшний день вместе. Ведь сегодня День влюбленных, Стас. Сама судьба свела нас вчера вечером.

– Вне всяких сомнений. Но скажу тебе по секрету, все столичные преступники надеются на то же самое. То есть на то, что я проведу День влюбленных в постели с такой потрясающей красоткой, как ты. И тогда город просто захлебнется в криминале. Увы, Станислав Крячко всегда должен оставаться на страже порядка. Иначе произойдет непоправимое.

Она засмеялась.

– Я обожаю тебя. – Светлана нахально вскарабкалась полковнику на колени, и тому пришлось отложить сигарету в пепельницу, чтобы обнять девушку двумя руками. – А вечером? Вечером мы увидимся?

– Вечером?..

Телефонный звонок спас Крячко от дальнейшего разговора. Он не был уверен в том, что хочет увидеть Светлану сегодня вечером. Но не был уверен и в обратном. Так далеко, как на продолжительность дня, в отношениях с женщинами он не любил загадывать. Но она-то хотела услышать ответ прямо сейчас...

Светлана вынуждена была слезть с его колен, и Стас, на ходу выключив газовую конфорку, где уже закипел чайник, вернулся в спальню. Телефонный аппарат располагался на прикроватной тумбочке. Крячко сел и снял трубку.

– Полковник Крячко слушает!

– Алло! Стасик, привет! Это Юля, – раздался в ответ взволнованный женский голос с едва заметной хрипотцой курильщицы.

Крячко скривился, как от зубной боли. Он терпеть не мог, когда кто-нибудь – неважно кто – называл его Стасиком. Такое обращение было для него крайне неприемлемым. Тем более что голос и имя Юля ему ничего не сказали. Он представления не имел, кто бы это мог быть. Левой рукой Крячко взъерошил на голове волосы.

– Кто? – спросил он.

– Юля, – поспешно повторила звонившая. – Завладская. Ты что, совсем не помнишь меня, Стасик?

* * *

Понедельник. 23 часа 37 минут

В кармане халата завибрировал мобильник, и прежде чем вибрация сменилась мелодией, вызов был завершен. Это сигнал. Пора! Завладская придвинула к себе стоящий на рабочем столе телефон, сняла трубку и быстро набрала несколько цифр.

– Маргарита Сергеевна, вы можете зайти ко мне прямо сейчас?

Завладская знала, что она звонит по внутреннему телефону в операционную. Она прекрасно знала и то, что на находящихся сейчас там трех рожениц приходится всего один врач и старшая акушерка. Однако положение всех трех экстренно поступивших в родильное отделение женщин таково, что старшая акушерка Аникеева по всем правилам в больнице вполне могла бы справиться с ними и самостоятельно. На это и рассчитывала Завладская.

– Да, конечно, Юлия Владимировна. Сейчас подойду.

Маргарита Клочкова, молодой дипломированный врач, влившийся в коллектив первой городской больницы всего четыре месяца назад, явилась в кабинет заведующей минут через десять после звонка.

– Вы хотели меня видеть?

Завладская оторвалась от бумаг, которые она неторопливо пролистывала, сидя в крутящемся кожаном кресле с высокой спинкой, и взглянула на Клочкову поверх висевших едва ли не на самом кончике острого носа очков. Роскошные светлые волосы, не утратившие с годами своего природного блеска, волнами ниспадали на плечи. Высокий открытый лоб, тонкие слегка подкрашенные губы, на щеках ямочки.

– Присаживайтесь, Маргарита Сергеевна. – Завладская отложила бумаги в сторону, оставив из общей кипы только одну, достаточно резким движением сдернула очки и убрала их в боковой карман белого халата. – Да, я действительно хотела вас видеть. Дело в том, что на вас поступила жалоба от одной из наших пациенток. Я думаю, что это не самое удачное начало медицинской карьеры в нашем отделении, Маргарита Сергеевна. Вот, ознакомьтесь сами.

Следуя первому распоряжению заведующей, Клочкова уже опустилась на низенький диванчик, стоящий вдоль стены, но, когда Завладская протянула ей бумагу, она вынуждена была вновь подняться на ноги. Лист с рукописной жалобой перекочевал из рук Завладской в руки Клочковой. Последняя так и осталась стоять возле стола и читала заявление стоя.

– Я ничего не понимаю, Юлия Владимировна. Это какая-то ошибка. – Девушка была явно растеряна. – Ничего подобного не было. Это гнусная инсинуация. Я прекрасно помню эту пациентку и...

– И, по-вашему, она лжет, – закончила за Клочкову Завладская. – Не самый оригинальный ответ, Маргарита Сергеевна. За то время, что я возглавляю наше отделение, подобных оправданий я, пожалуй, слышала никак не меньше сотни. И на их основании получается, что все пациентки, как правило, лгут, а наши сотрудники или сотрудницы – просто невинные овцы.

– Я этого не говорила. Просто...

– Давайте поступим так. – Завладская встала и вышла из-за стола. Она была почти на полголовы выше Клочковой. – На первый раз я сделаю вам только предупреждение. Устное. Но если на мой стол ляжет еще одна такая жалоба в ваш адрес, я буду вынуждена применить по отношению к вам более серьезные санкции. Вплоть до вашего перевода в другое отделение. Или даже увольнения. Я достаточно ясно выразилась, Маргарита Сергеевна? Вы меня поняли.

Клочкова потупила взгляд. Спорить с Завладской, которая была здесь фактически единовластной хозяйкой, не имело никакого смысла. За четыре месяца работы Маргарита уже успела узнать от коллег о крутом норове заведующей.

– Я поняла.

– Вот и отлично. – Завладская буквально вырвала бумагу из рук своей сотрудницы. – А теперь можете идти. И не забудьте о нашем разговоре.

Клочкова развернулась и вышла из кабинета. Настенные часы в кабинете заведующей, висевшие рядом с большим портретом Склифосовского, пробили полночь. Понедельник сменился вторником, четырнадцатым февраля. Одной рукой Завладская скомкала лист бумаги и, не глядя, бросила его в урну. Вернулась за стол, села на прежнее место и быстрым ловким движением вынула сигарету из лежащей перед ней пачки «Собрания». Вставила ее в коротенький коричневого цвета мундштук. Щелкнула зажигалкой, прикуривая, и пляшущее пламя на несколько секунд осветило ее продолговатое, с правильными чертами лицо.

Осторожный стук в дверь заставил Завладскую поднять голову.

– Да-да.

Старшая акушерка Татьяна Аникеева, женщина тридцати с небольшим лет, с волосами, забранными в «конский хвост» и лицом без признаков косметики, выглядевшая гораздо старше своих лет, переступила порог кабинета, плотно прикрыла за собой дверь и какой-то крадущейся, свойственной лишь ей походкой приблизилась к столу заведующей. Завладская затушила сигарету, искурив ее только до половины, и небрежно бросила окурок в пепельницу. В последнее время она старалась курить меньше, еженедельно сокращая количество сигарет, чтобы в итоге совсем расправиться с этой пагубной привычкой.

– Ну?

Аникеева взяла стул, придвинула его поближе и села. Привычно покосилась на закрытую дверь, словно проверяя, не пришло ли кому в голову ее преследовать.

– Все прошло чисто, Юлия Владимировна, – доложила она заведующей. – Впрочем, как всегда. Беспокоиться не о чем.

– Нельзя ли поподробнее, Таня?

– Чилинская родила здорового полноценного мальчика. Никаких физических отклонений. Я сама проверила. Затем быстро произвела подмену ребенка и теперь... Теперь у нас есть превосходный малыш для передачи Илье Романовичу. Можете позвонить ему завтра. Или даже хоть сегодня. – Аникеева взглянула на настенные часы и сухонько засмеялась. – То есть в любом случае уже сегодня.

– Никто ничего не заметил? Ты уверена?

Завладская любила лишний раз подстраховаться. Тот опасный вид бизнеса, в который уже более года назад втянула ее как раз старшая акушерка, познакомив с представителем крупного детского фонда «Эдельвейс» Ильей Лобановым, был настолько же законным, как торговля оружием или наркотиками. Неудивительно, что Завладская волновалась. Узнай кто-нибудь из представителей правопорядка, что она, заведующая родильным отделением, непримиримый борец со взяточничеством и коррупцией на территории больницы, занимается подменой детей с дальнейшей их продажей за рубеж, ей бы грозило не менее двадцати лет лишения свободы.

– Абсолютно уверена. – Аникеева – при всей своей демонстративной любви к конспирации и различным играм в шпионов – на самом деле была значительно спокойнее своей руководительницы. – Клочкову вы нейтрализовали вызовом к себе в кабинет, а мать видела ребенка всего пару секунд, когда я хлопнула его по попке и заставила закричать. Вы же знаете, что в этот момент и при том состоянии, в котором они находятся, роженицы ничего не способны разглядеть. А потом их всех увезли из операционной, и я осталась там совершенно одна. Когда вернулась Клочкова, все было закончено.

Старшая акушерка счастливо улыбнулась, явно довольная собой и своими действиями. Завладская не могла разделить ее радости. Смотрела на сообщницу хмуро и сосредоточенно. За целый год она так и не смогла избавиться от гадливого чувства по отношению к самой себе.

– Хорошо, – негромко произнесла Завладская, и ее глаза в этот момент невольно встретились с нарисованными глазами Склифосовского. – Я позвоню сегодня Илье и сообщу ему, что мы готовы для очередной передачи... – Заставить себя произнести словосочетание «партии товара», так часто употребляемого самим Лобановым, а нередко и Аникеевой, она не смогла. Уж слишком кощунственным казалось ей такое определение для живых детей. Пока еще живых... Завладская поспешила сменить тему разговора. – Я хочу уйти сегодня с дежурства пораньше. Часа в два. Чувствую, что мне просто необходимо выспаться. Надеюсь, вы тут справитесь без меня.

– Конечно, Юлия Владимировна. А можно задать вам один вопрос? – Несмотря ни на что, Аникеева старательно соблюдала субординацию.

– Какой?

Старшая акушерка сухо откашлялась.

– По больнице ходят различные слухи... Ну, вы же знаете, как это бывает... И я слышала... В общем, говорят, что вы собираетесь увольняться, Юлия Владимировна. Это правда?

Завладская нервно дернулась, ее правая рука машинально потянулась к открытой пачке сигарет, но зависла над столом, не завершив начатой траектории. Она не сразу нашлась с ответом. Однако в этот самый момент в дверь ее кабинета снова постучали.

– Войдите. – Голос выдал ее волнение.

– Юлия Владимировна, доброй ночи. – И Завладская, и обернувшаяся на входную дверь Аникеева узнали в вошедшей вахтера из приемного отделения, пухлую, вечно розовощекую тетку с выкрашенными в медный оттенок волосами. Ни заведующая, ни старшая акушерка не знали ее имени, но неоднократно имели возможность видеть ее на рабочем месте. – Я извиняюсь за невольное вторжение, но у меня тут для вас конверт. Кто-то оставил в приемной, пока я ходила за чайником.

– Кто оставил? – Завладская вскинула брови.

– Я же говорю, что не видела. Пошла за чайником, а когда вернулась, смотрю – он лежит. На столике. Но на нем написано имя получателя. То есть ваше, Юлия Владимировна. Хотя «написано» – это не совсем то слово, буквы как будто вырезаны из газеты или еще откуда-нибудь, а затем наклеены...

– Давайте сюда конверт, – раздраженно сказала Завладская.

Она протянула руку через стол. Вахтерша прошла вперед и отдала заведующей тонкий белый конверт. Ни слова не говоря, она вышла из кабинета. Аникеева заинтересованно наблюдала за действиями Завладской. Та перевернула конверт и обнаружила на обратной стороне собственную фамилию. «ЗАВЛАДСКОЙ». Все буквы в этом слове были заглавными и действительно вырезанными из газеты.

– Поздравление от анонимного поклонника в День святого Валентина? – высказала свое предположение Аникеева.

Завладская не ответила. Разорвав конверт, она выудила из него желтоватый лист плотной бумаги, сложенный пополам. Развернула его. Чтобы прочесть такие же большие наклеенные газетные буквы, ей не понадобились очки. Послание от неизвестного гласило: «ТЫ УМРЕШЬ СЕГОДНЯ РОВНО В СЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА. ГОТОВЬСЯ».

У Завладской зарябило в глазах, и лист проворно выскользнул из пальцев. Ей и в голову не пришла мысль о том, что написанное может быть глупым банальным розыгрышем кого-то из знакомых.

* * *

Вторник. 8 часов 21 минута

– Кто она такая? – Гуров поставил перед собой чашку ароматно пахнущего кофе и осторожно, чтобы не обжечься, взялся двумя пальцами за ручку, перевел взгляд на расхаживающего взад-вперед по кабинету Крячко.

– Ты меня что, не слушал, Лева? – Станислав остановился и, подойдя к столу напарника, двумя кулаками уперся в полированную поверхность. – Я же тебе говорю, мы с ней вместе учились. В школе. В одном классе. С шестого по восьмой класс вообще сидели за одной партой. После окончания я видел ее всего три раза. На традиционных встречах выпускников. Встреч этих, правда, было больше, но я ходил только на три. А сегодня с утра она сама мне позвонила...

– Ты был в нее влюблен?

– Какое это имеет значение? Даже если и был, то что?

– И, судя по всему, влюблен в нее до сих пор, – резюмировал Гуров, делая первый неторопливый глоток кофе.

Сегодня утром при двадцати семи градусах мороза полковнику понадобилось минут сорок на то, чтобы завести свой «Пежо». Еще минут десять на то, чтобы, сидя в холодной машине, прогреть двигатель. Все это явно не способствовало хорошему настроению. И, ко всему прочему, Гуров изрядно промерз. Опоздав на службу почти на пятнадцать минут, он первым делом сварил себе кофе и мечтал сейчас только о том, чтобы согреться, а не выслушивать от напарника историю о каких-то угрозах в адрес его бывшей одноклассницы, которые, скорее всего, и не имеют под собой ничего объективного. Гурову и прежде приходилось сталкиваться на практике с такого рода шутками, участившимися в столице еще с тех времен, когда на широкие экраны попали такие голливудские фильмы, как «Крик» или «Я знаю, что вы сделали прошлым летом».

– О чем ты вообще говоришь? – Крячко оскорбился до глубины души. – При чем тут мои чувства?

– А при том, Стас, что из-за этих чувств ты не в состоянии рассуждать как здравомыслящий человек, – нравоучительно произнес Гуров. – Над твоей школьной подругой Завладской, или как ее там, просто кто-то не слишком оригинально подшутил. Ты вспомни сам, сколько раз мы сталкивались с такими нелепыми случаями.

– Я помню, но почему мы не можем хотя бы проверить правдивость этой угрозы? – кипятился Крячко.

Он отлепился от стола напарника и снова беспокойно забегал по комнате. Попивая кофе маленькими глотками и чувствуя, как приятное тепло разливается по его телу, Гуров с улыбкой наблюдал за ним. Давно ему уже не приходилось видеть Станислава в таком возбужденном состоянии. И где-то это ему даже импонировало, но...

– Потому, что мы такими делами давно уже не занимаемся, – ответил он. – Потому, что для этого есть иные инстанции, потому, что ты, так же, как и я, следователь по особо важным делам. И потому еще, что дел у нас этих невпроворот. Этого достаточно, Стас? Или тебе привести еще десяток причин?

– Послушай, Лева, – Крячко подбежал к своему рабочему месту, взял стул и вернулся с ним к столу, за которым сидел Гуров. Поставил стул спинкой вперед и сел на него. Теперь его раскрасневшееся от волнения лицо было всего в нескольких сантиметрах от лица Гурова. – Если мы проверим угрозу, у нас это не отнимет слишком много времени, а ты... Ты сделаешь мне огромное одолжение. Вспомни, сколько раз я шел тебе навстречу. А ты мне даже мотивов своего поведения не объяснял.

– А какие у тебя мотивы? – Гуров хитро прищурился.

– Ну, хорошо, признаю. – Крячко скрипнул зубами. – Юля немало значит для меня. Значила тогда и, как ты верно догадался, значит до сих пор. И тому есть причина, Лева.

– Какая?

Чувствовалось, что Крячко неловко говорить. Он долго мялся, прежде чем ответить на вопрос Гурова откровенно.

– Это случилось на выпускном. То есть я любил Юльку с первого класса... Да, вот такое глубокое было чувство. Хочешь верь, хочешь нет, но я не преувеличиваю. И уже ближе к завершению учебного процесса мне начало казаться, что она ко мне неровно дышит. Короче, на выпускном я набрался-таки смелости и подкатил к ней. Ты же знаешь, Лева, я никогда не относился к робкому десятку. В отношениях с противоположным полом и подавно. Но тут... Черт возьми! Перед ней я робел. Честное слово...

– Поразительно. – Гуров допил кофе и отставил в сторону опустевшую чашку. Теперь он чувствовал себя значительно лучше. Рука самостоятельно потянулась в карман за сигаретами. – Тут и впрямь какие-то шекспировские страсти. Самая что ни на есть настоящая любовь.

– Ты будешь слушать или хохмить?

– Ладно-ладно, – смилостивился Гуров. – Я слушаю. Так, что произошло после того, как ты подкатил к ней на выпускном вечере?

– Мы поехали к ней. – Крячко совсем потупил глаза. – Она сама пригласила. Я взял по дороге какого-то дешевого винца, что уже само по себе было проколом...

– Почему это?

– Знаешь, кто был ее папочка? Председатель облсовпрофа. Звучит? А представь, как это тогда звучало. Там такая квартирка, Лева, – закачаешься! Короче, я тогда скуксился по полной программе...

– А где же были ее родители, когда вы приехали? – не унимался Гуров. – Тот же папочка, о котором ты упомянул?

– Да откуда я знаю, где они были! Может, на дачу свалили, может, еще куда. Какое это все имеет значение? Чего ты цепляешься?

– Ничего я не цепляюсь. Просто спросил. Продолжай.

Крячко нервно поерзал на стуле и произнес:

– Мне показалось, что я смог взять себя в руки. Мы посидели, выпили, а когда дело дошло до постели... – Он замолчал.

– Ну? – поторопил напарника Гуров.

– Баранки гну! – Крячко так резко вскочил на ноги, что стул под ним опрокинулся и со стуком грохнулся на пол. – Чего ты из себя дурачка-то корчишь, Лева? Будто сам не понимаешь. Ничего у меня с ней не получилось. От волнения мой солдат пал. Врубился? Полный позор! Я не знал, как и в глаза-то ей смотреть после этого.

Гуров с трудом сдержал рвущуюся наружу улыбку и сочувственно покачал головой. Мысленно он представил себе красного от стыда Станислава со спущенными до колен штанами и лежащую на кровати девушку, ждущую чего-то, чего Крячко дать ей не мог при всем своем желании. Ситуация показалась ему более чем комичной.

– Ну и что? – постарался он утешить напарника, к этому времени поднявшего стул и вместе с ним вернувшегося на свое рабочее место. – С кем не бывает, Стас.

– Со мной не бывает, – огрызнулся Крячко. – И никогда не было, кроме этого паршивого случая. А ведь я любил ее. По-настоящему. Как ты этого не понимаешь? Ладно, проехали. – Он широко махнул рукой. – Так ты можешь со мной съездить и проверить, что там случилось у Юли Завладской?

– Хочешь загладить перед ней вину?

– Сволочь ты, Лева!

– Хорошо. – Гуров вышел из-за стола и двинулся в направлении высокого платяного шкафа. – Так и быть, сделаю для тебя одолжение. Мы же друзья. Только успокойся, Стас. Поехали?

– К Завладской?

– Ну а к кому же еще? Или у тебя еще есть косяки по интимной части?

Крячко мгновенно просветлел лицом, пропустив мимо ушей последнюю шутку товарища. «Видимо, эта дама и впрямь многое для него значит», – подумал Гуров, надевая пальто и нахлобучивая на голову норковую шапку.

* * *

Вторник. 8 часов 58 минут

Загородный домик Юлии Завладской, некогда бывший дачей ее ныне покойного отца, а затем реконструированный новой владелицей, нельзя было назвать роскошным по современным столичным меркам. Круглое одноэтажное строение с конусообразной крышей и асимметричными круглыми окнами. За счет этих окон и самой формы дома издали его можно было бы принять за большое, изъеденное червяками яблоко. Большая часть прилегающей к дому территории, обнесенной невысоким бетонным забором с равноудаленными друг от друга шпилями, была засажена синими елочками, на которых красочными, как в сказках, белыми шапками лежал поблескивающий на солнце снег.

Ворота были снабжены фотоэлементами, и Гуров, подкатив к ним, призывно посигналил. Скрытое от глаз устройство щелкнуло, и широкая пластина стала плавно и неторопливо подниматься вверх. Достигнув определенной точки, она замерла. Гуров завел «Пежо» во двор, остановил его почти рядом с фигурным серым крыльцом и выключил двигатель. Крячко первым выпрыгнул из салона. Сейчас он здорово смахивал на возбужденного мальчишку, предвкушающего встречу с объектом этого самого возбуждения. Гуров только покачал головой.

Когда сыщики вошли в дом, двери которого Завладская заблаговременно отперла, Юлия ждала их на кухне. Вернее, самой кухни, как таковой, здесь не было. Одно просторное помещение включало в себя и кухню, и столовую, и гостиную. И даже часть лоджии с большим панорамным окном, открывавшим прекрасный вид на сосновый бор. Похоже, что любовь к вечнозеленым представителям флоры готова была проявляться у Завладской во всем. Из круглой центральной комнаты, которую Гуров почему-то сравнил со свернутой в кольцо змеей, в шести разных направлениях располагались шесть разных дверей из белого ламината, ведущих в дополнительные помещения. В середине зала располагался сравнительно недавно вошедший в моду камин с конусообразной крышкой над квадратным основанием без каких-либо заградительных решеток или стекол.

Завладская хлопотала у плиты. На всех четырех конфорках что-то жарилось, парилось, шкварчало. Духовка тоже находилась в рабочем режиме, и сквозь слегка запотевшее стекло в ней можно было разглядеть крутившееся вокруг собственной оси какое-то блюдо в коричневой глиняной емкости. В общей какофонии запахов Гуров вполне явственно различил ароматы жареной свинины и грибов.

– Проходите-проходите, ребята. – Завладская не отошла от плиты и даже не обернулась. Она взяла ложку и что-то быстро помешала в большой розовой кастрюле. – Проходите, садитесь. Одну секундочку...

Крячко и в этот раз опередил напарника. Скинув верхнюю одежду и пройдя вперед, он тут же занял место на одном из четырех стульев, расположенных вокруг небольшого деревянного столика на стальных ногах. Пользуясь тем, что Юлия пока не видит его, Стас быстро пригладил рукой волосы, расправил ворот рубашки, проверил, не слишком ли забрызганы грязью его брюки. Сохраняя ироничное выражение лица, Гуров разместился на стуле напротив.

– Здравствуйте. – Юля оторвалась от готовки и улыбнулась. Будучи неплохим психологом, Гуров почувствовал, насколько неестественна эта улыбка и насколько трудно она далась Завладской. – Значит, вы и есть тот самый полковник Гуров, о котором мне рассказывал по телефону Стасик?

– Тот самый.

При слове «Стасик» Гуров коротко мазнул взглядом по Крячко и закусил нижнюю губу. Он-то знал, как напарник относится к подобным обращениям в его адрес. Однако на этот раз Станислав остался спокоен и невозмутим. Словно ничего более привычного и быть не могло.

– Хотите кофе? – предложила Завладская. – Я, как приехала сегодня из больницы в половине второго ночи, смогла поспать только три часа. А потом взялась за готовку. Все готовлю-готовлю... Мне непременно нужно было что-нибудь делать. Чтобы хоть как-то отвлечь себя. Немного помогает, но... Так как насчет кофе?

– С удовольствием, – кивнул Крячко.

Завладская даже не присела к ним за столик. Она вернулась обратно к плите и освободила одну из конфорок, сняв с нее розовую кастрюлю и поставив ее справа на специальную металлическую подставку. На освободившуюся конфорку встал чайник.

– Я делаю кофе по-турецки, – сказала она, и в какой-то момент в ее голосе прозвучала нотка бахвальства. – Никто, кроме меня, не умеет делать его как следует. Уверяю вас. Даже в самых элитных кофейнях Москвы его делают не так. А знаете, в чем секрет? – Разговаривая, она непрерывно действовала руками. Достала из буфета миниатюрную турку, кофемолку, сахарницу. – Во-первых, сама турка. Она должна быть из специального материала. Я их, наверное, штук сто сменила, прежде чем нашла эту. Из-за границы подруга привезла. Во-вторых, в нее нужно заливать уже горячую воду из чайника, а затем кипятить еще раз, но не до ста градусов, а только до девяноста...

Крячко слушал свою бывшую одноклассницу как завороженный. Казалось, ему нравился даже тембр ее голоса, и совершенно неважно, что она при этом говорила. У Гурова, напротив, не было столь трепетного и влюбленного отношения к Юлии Завладской, а потому он счел для себя абсолютно нормальным прервать ее бесконечный поток. Он прочистил горло и спокойно произнес:

– Вы не могли бы нам рассказать о письме, Юлия Владимировна? О том, которое вы получили сегодня? С угрозой.

Она резко обернулась к полковнику. Крячко недовольно насупился, демонстрируя свое негативное отношение к поступку напарника.

– Ах, да, письмо! Конечно-конечно. Сейчас...

Завладская переместилась к дальней части буфета и склонилась над нижним выдвинутым ящиком. На ней был вязаный коричневый свитер с высоким горлом и синие зауженные книзу джинсы. Ее наклон заставил Крячко свернуть голову и отдать должное туго обтянутой женской попке. Его движение не укрылось от напарника, и Гуров тяжело вздохнул. Завладская задвинула ящик обратно и вернулась к столику с конвертом в руках. Положила его перед Гуровым.

– Как много народу трогало его руками? – осведомился он.

– Ну, я, конечно. Таня Аникеева. Это старшая акушерка в нашем отделении. Она как раз была у меня в кабинете, когда принесли конверт, и я дала ей прочесть. И еще вахтерша, которая мне его принесла. Вы же знаете, как это письмо попало ко мне? Я говорила об этом Стасику...

– Да, Стасик мне уже передал, – не удержался от ехидства Гуров.

Крячко залился краской до самых кончиков ушей, но ничего не стал отвечать на выпад напарника. Нервно облизал губы и добавил зачем-то:

– Вы забыли о том, кто этот конверт в больницу доставил. Он к нему тоже прикасался.

– Да нет, Стасик, мы об этом не забыли. – Гуров осторожно, стараясь не оставить слишком много отпечатков своих пальцев, раскрыл конверт и вынул из него сложенный пополам лист бумаги. Развернул его и углубился в сосредоточенное изучение.

Крячко вытянул под столом ногу и как можно больнее наступил Гурову на носок. Улыбнулся Завладской.

– Я просто хочу сказать, что мы не имеем ни малейшего представления о том, сколько человек касалось этого конверта до его попадания в больницу, – сказал он.

Гуров прочел коротенькое послание на имя Завладской, хмыкнул и протянул его через стол Крячко. Теперь его стал читать Станислав, напустив на себя солидный вид. Завладская запоздало вспомнила про закипевший на плите чайник. Сдернула его с конфорки и наполнила турку. Процесс варки кофе продолжился.

– Почему вы считаете, что это не шутка, Юлия Владимировна? – спросил ее Гуров.

– Я чувствую. То есть нет. Я уверена. Я не могу объяснить, почему, но...

– Понятно. У вас есть враги?

– У меня их целая куча, – удивила она половника своим ответом.

Крячко отложил лист бумаги.

– Все буквы вырезаны и наклеены очень аккуратно, – произнес он. – Обратил внимание, Лева?

– Да, обратил.

– Кто бы ни был наш таинственный друг, он, похоже, большой педант и аккуратист, – резюмировал Крячко. – Уже немаловажная черточка для психологического портрета.

– В каком смысле «целая куча»? – Гуров продолжал беседу с Завладской.

– Видите ли, полковник... – Юлия сделала первую порцию кофе, наполнила им беленькую чашку с изображением нераскрывшегося макового цветка на боку и тут же приступила к приготовлению новой. – В нашей больнице я веду активную борьбу со взяточничеством. И уже многие были пойманы за руку благодаря моим стараниям. И, соответственно, уволены. Буквально несколько дней назад я выставила взашей нашего анестезиолога. Хороший, кстати говоря, был специалист. Грамотный, перспективный, но... как выяснилось, нечист на руку.

– И по-вашему, получается, что увольнение – повод для убийства?

– Я не могу утверждать этого наверняка и не хочу ни на кого бросать тень, но тот же Паша Савельев угрожал мне физической расправой перед своим уходом.

– Кто?

– Савельев. Анестезиолог, о котором я вам только что говорила.

Все три порции наконец были готовы, и Завладская, установив чашки на поднос, понесла их к столику. Затем сходила к буфету за коробкой конфет. Попутно вернула на место розовую кастрюлю и вновь помешала ее содержимое ложкой. Убавила пламя под тефалевой сковородкой. Заглянула в духовку.

– Попробуйте, – предложила она, кивая на кофе. – И тогда вы поймете, что я не врала. И не преувеличивала. Может, хотите добавить коньячку?

– Можно, – живо отреагировал Крячко. Он сделал маленький глоток кофе и демонстративно закатил глаза. – О-о-о! Божественно!

Очаровательная улыбка Завладской была ответом на его комплимент. Она опять устремилась к буфету и на этот раз достала наполовину пустую бутылку «Леро Адам Люкс». Капнула немного коньяка в чашку Станислава. Потянулась бутылкой к Гурову. Тот отрицательно покачал головой.

– Я за рулем.

Завладская поставила бутылку на стол.

– А что же ты сама? – Крячко играл глазами, как школьник.

– Я не пью раньше восьми часов вечера, – сказала Завладская. – И только шампанское. Крымское красное. Такой уж у меня пунктик, что ли. Или годами выработанная привычка. Два фужера в день, и ни капли больше. – Взгляд у Юлии стал грустным. – А если вы не защитите меня и меня действительно убьют сегодня в девятнадцать ноль-ноль, то в двадцать ноль-ноль никаких двух фужеров просто не будет. – Она быстро накрыла своей хрупкой ладошкой широкую кисть Станислава. – Но ведь вы мне поможете? Правда, Стасик?

Он едва не поперхнулся кофе. Отставив чашку, он накрыл ее руку своей второй рукой.

– Разумеется, поможем, Юляшенька. Тебе не о чем волноваться. Пока мы с тобой, никто тебя и пальцем тронуть не посмеет. Ручаюсь тебе!

Завладская повернулась к Гурову:

– А что скажете вы?

– Ну...

Полковник даже не прикоснулся к кофе, задумчиво крутя в руках чашку. По большому счету, у него не было ни особого желания, ни времени на то, чтобы заниматься делом Завладской. Слова женщины о том, что написанная в письме угроза – не шутка, его не очень-то убедили. Но, с другой стороны, Завладская ему нравилась. Не так, как Крячко, а чисто по-человечески. Он не видел и серьезного повода для отказа. Почему бы не проверить, кто и с какой целью написал ей это идиотское письмо? К тому же боковым зрением Гуров не мог не заметить посылаемые ему Станиславом умоляющие сигналы. Крячко только что не прыгал на стуле, как мартышка.

– Хорошо. Мы постараемся вам помочь, – изрек он, наконец, и Юля облегченно вздохнула, а Крячко поднял вверх два больших пальца. – Но я попрошу отметить, что только постараемся. Гарантировать ничего не могу. Это письмо вместе с конвертом мы завезем в управление нашим экспертам, и они, может быть, смогут выяснить что-нибудь по своей части, а сами наведаемся в вашу больницу и постараемся выяснить, кому же вы так сильно наступили пяткой на горло, что он или она готовы пойти под тяжелую статью закона. Кстати, кроме больницы, у вас есть еще подозрения, кто может желать вам смерти?

– Это вряд ли. – Завладская взглянула на часы, кивнула сама себе и, потянувшись, взяла с батареи пачку сигарет. – Так они становятся суше, – пояснила она. Вставила одну сигарету в мундштук и вернула пачку на прежнее место. – Нет, теоретически, конечно, возможно все, но в последнее время я редко общаюсь с кем-нибудь вне больницы. Родственники, подруги и так далее – все как-то незаметно отошло на второй план. Осталась только работа. Работа – дом, дом – работа. Жизнь стала однообразной.

– Ясно. Такое случается. – В голосе полковника не наблюдалась особого сочувствия. Он поднялся из-за стола. – Поехали, Стасик?

В отличие от напарника, Крячко до дна испил предложенный ему кофе с коньяком, отправил в рот две конфетки и, вместо того, чтобы встать, героически расправил плечи. Облизал от нахлынувшего волнения губы и несколько секунд избегал смотреть Гурову прямо в глаза.

– В чем дело? – Гуров удивленно вскинул брови.

– Я тут подумал, Лева... Кто-то должен, наверное, остаться с Юлей. На всякий случай. Мы могли бы с тобой действовать рационально... Пока ты там наводишь справки и выясняешь, кто может оказаться возможным убийцей, я бы мог устроить тут засаду и, если он заявится...

Вот хитрец! Гуров невольно восхитился такой находчивостью и изворотливостью напарника.

– Не вижу в этом необходимости, Стас, – тем не менее сказал он. – Убийца объявил точное время нападения: девятнадцать ноль-ноль.

– Это могло быть сделано и специально. Для отвода глаз.

В комнате повисла гнетущая тишина. Крячко и Гуров смотрели друг на друга, и ни один из них не спешил опускать глаз. Завладская тоже молчала, ожидая, чем закончится эта молчаливая дуэль.

– Что ж, – негромко произнес Гуров. – Может быть, ты и прав, Стасик. Мы не имеем права сбрасывать со счетов и такую версию. – Мысленно он пообещал себе при случае обязательно свести с Крячко счеты. Пусть только представится подходящий случай. – Оставайся здесь, и, если что, будем держаться на связи. Провожать меня не нужно. Выход найду и сам.

Резко развернувшись, Гуров зашагал к двери.

* * *

Вторник. 10 часов 4 минуты

Любой здоровый человек, угодивший по воле судьбы в приемное отделение больницы, либо придя сюда с кем-то, либо, как и Гуров, влекомый чувством профессионального долга, как правило, чувствовал здесь себя не очень уютно. Полковник не являлся исключением. Насмотревшись по роду занятий на немалое количество крови и людских страданий, он тем не менее, будучи человеком нормальным, мягко говоря, не тяготел к таким картинам.

Двое санитаров вкатили через дверь носилки со стонущим мужчиной. По виду – определенно бомж. Синюшного оттенка лицо в ссадинах и кровоподтеках. Свисавшая из-под грязно-белого покрывала правая рука сплошь покрыта чем-то наподобие язв. Не меньшее чувство отвращения вызывала и выглядывавшая пятка. Гуров невольно отвернулся и вновь сфокусировал взгляд на невозмутимо сидящей за своим рабочим столом Нине Алексеевне Вульниченко, цвет волос которой почему-то тоже не слишком радовал глаз наблюдателя. Вахтеры в приемном отделении заступали на дежурство раз в сутки, и потому Гуров застал на месте ту самую женщину, что передала Завладской тот таинственный конверт в начале первого ночи. Она должна была смениться лишь сегодня в шесть часов вечера.

– И когда вы вернулись, конверт уже лежал здесь? – уточнил полковник, ткнув пальцем в поверхность стола. – Так?

По пути в больницу Гуров, как и планировал, уже успел заехать в управление и передал конверт с вложенным в него письмом экспертам. Из уважения к полковнику ребята обещали постараться и дать ему хоть какой-то ответ к половине шестого. Не раньше. Это все, что они могли сделать. Остальное лежало за пределами их возможностей. Гуров вздохнул, посетовал вслух, что это слишком долго, но, учитывая, что выбор у него был невелик, уехал.

– Да, все верно, – подтвердила Вульниченко. – И я никого не видела. Вы уверены, что не хотите шоколадку, Лев Иванович?

Разломленная на несколько мелких частей плитка лежала на оберточной фольге между полковником и Ниной Алексеевной.

– Абсолютно уверен. А скажите, этот конверт... Его мог принести кто-нибудь с улицы?

Вульниченко так энергично замотала головой, что перхоть посыпалась с ее волос на плечи.

– Никак невозможно, – сказала она. – Дверь была заперта. Это я точно знаю, потому как открыть ее могу только я, и то с внутренней стороны. Даже если приезжает машина «Скорой помощи», дверь им открываю я. А потом снова закрываю.

По выражению лица собеседницы Гуров понял, что спрашивать ее, не могло ли быть так, что она забыла закрыть дверь после очередного отбытия «Скорой», бесполезно. Он и так мог предугадать, какой на это последует ответ. Однако на всякий случай поинтересовался:

– А в котором часу приезжала «Скорая помощь» в последний раз?

– В половине одиннадцатого. – Вульниченко не почувствовала подвоха.

– А во сколько в последний раз дверь вообще открывалась?

– В это самое время и открывалась. После половины одиннадцатого в приемном никого не было.

Гуров нервно побарабанил пальцами по столу. По всему выходило, что конверт принесли изнутри больницы. Если, конечно, ни у кого не могло быть дубликата ключей от двери в приемное отделение. Но спрашивать об этом у Вульниченко было бессмысленно. С другой стороны, полковник прекрасно отдавал себе отчет в том, что в здание больницы можно было попасть и через какую-то другую дверь, а потом, пройдя где-нибудь по этажам, спуститься сюда. Но все эти вопросы опять же были не к местному вахтеру.

– А сколько времени вы отсутствовали? Приблизительно?

– Да минуты две. Не больше.

– Ясно. Спасибо за информацию, Нина Алексеевна. – Гуров поднялся. – А как мне попасть в родильное отделение?

– Сейчас свернете налево, пройдете до конца коридора и по лестнице на второй этаж. Весь этаж и есть родильное отделение. Все-таки возьмите кусочек шоколадки, Лев Иванович. Совсем малюсенький. Это самый лучший шоколад...

Гуров покачал головой и, машинально бросив взгляд на наручные часы, быстро зашагал в указанном Вульниченко направлении. В какую-то секунду ему невольно вспомнился сам стиль письма, полученного Завладской, в виде вырезанных из газеты отдельных букв, и полковник остановился. Обернувшись на оставленную им Нину Алексеевну, он спросил:

– А в котором часу вывозят из больницы мусор?

Она немного растерялась от столь неожиданной смены темы, но потом ответила:

– Так увезли уже. Его часов в восемь машина забирает.

Гуров опять двинулся в конец коридора. Он спросил об этом скорее для успокоения совести, нежели с какой-то определенной целью. Найти в такой большой больнице газету с вырезанными буквами, даже если она тут и была, представлялось занятием не менее сложным, чем отыскать иголку в стоге сена.

Оказавшись на нужном этаже, полковник первым делом направился в сестринскую. В небольшой уютной комнатке он застал двух молоденьких девушек, вероятно, вчерашних студенток, о чем-то оживленно щебетавших друг с другом и пускавших под потолок густые струи сизого дыма. И та, и другая держали сигареты пальчиками очень изящно. На открывшего дверь Гурова они не обратили ни малейшего внимания.

– Прошу прощения, девушки, – окликнул их полковник, и они обе синхронно обернулись. – Где я могу найти старшую акушерку Татьяну Аникееву? Она еще не сменилась?

Ему ответила та, что была повыше ростом. Из-под белого чепчика элегантно выбивалась каштановая прядь волос. Глаза большие и выразительные.

– Нет, она еще не сменилась. Но найти вы ее сейчас не сможете. Аникеева в операционной. Должна освободиться минут через пятнадцать-двадцать. Так что придется подождать.

– Ничего страшного. Пятнадцать минут – не вечность. – Гуров просунул руку за отворот пальто и вынул из внутреннего кармана свое удостоверение. Продемонстрировал его девушкам в раскрытом виде. – Полковник Гуров. Уголовный розыск. Мне бы хотелось получить ключ от кабинета заведующей. Юлия Владимировна в курсе.

Девушки слегка заколебались. Большеглазая, переложив сигарету в левую руку, шагнула вперед и требовательно потянулась к гуровскому удостоверению. Полковник позволил ей внимательнейшим образом изучить документ. Он и сам не знал, с какой целью решил осмотреть кабинет Завладской и что рассчитывал там найти. Но, на его взгляд, это было лучше, чем бездействие. Авось что-то и подтолкнет его к разгадке с таинственным письмом. Из головы упорно не шел вопрос о том, зачем преступнику понадобилось предупреждать жертву о точном времени исполнения смертельного приговора. Что это? Обычное дешевое пижонство дилетанта, или убийца надеялся на то, что его вычислят раньше семи часов вечера и остановят? Такое тоже нередко случалось, и Гуров сталкивался с аналогичными ситуациями на практике. Если письмо с угрозой вообще не шутка. Никакой уверенности в обратном у полковника до сих пор так и не было.

Медсестра с большими глазами вернула Гурову его удостоверение и удовлетворенно кивнула. Причем не столько для него или самой себя, сколько для своей подруги. Та все еще смотрела на визитера с неприкрытым недоверием.

– Хорошо.

Большеглазая прошла к небольшому навесному шкафчику, открыла его и, порывшись внутри не больше минуты, выудила серый блестящий ключ. Вложила его в ладонь Гурова.

– И еще, – полковник благодарно улыбнулся. – Как только Аникеева освободится, будьте так добры, передайте ей, что я буду ждать ее в кабинете Юлии Владимировны. Пусть придет туда.

– Передам, – ответила большеглазая.

Гуров оставил их и пошел по коридору, попутно рассматривая таблички на дверях. Кабинет заведующей оказался предпоследним по правому ряду. Полковник вставил ключ в замочную скважину и дважды провернул его. Замок щелкнул, и дверь отворилась внутрь. Гуров вошел. Кабинет Завладской мало чем отличался от других подобных кабинетов. Рабочий стол у окна, полки с картотекой, шкаф, диванчик, несколько стульев. Из общего фона выбивался, пожалуй, только миниатюрный фонтанчик с левой стороны от дивана, работающий в бесперебойном режиме. Его мерное тихое журчание успокаивало. Гурову уже доводилось встречаться с такими новомодными штучками. Он прошел к столу и сел за него. По очереди выдвинул один за другим письменные ящики и окинул взглядом их содержимое. Ничего интересного или особо интригующего. На поверхности стола тоже наблюдалась вполне стандартная картина. Ежедневник, папка с документами, органайзер с канцелярскими принадлежностями, телефонный аппарат. Гуров перелистнул ежедневник на несколько страниц назад. Дежурство, роды, «позвонить К.», «купить бра. Сиян. Инж.» Кто это К.? Подруга? Любовник?.. Сиян. Инж. – это, вероятно, название какого-то магазина. Одна из записей привлекла особое внимание Гурова. «Харьков таймс» от шестнадцатого января». Полковник задумчиво помассировал подбородок. С чего вдруг Завладской интересоваться харьковской прессой? Даже если это какая-то определенная статья, вышедшая в печать шестнадцатого января. И что вообще за идиотское название «Харьков таймс»? Сплошное подражание Америке...

Гуров вынул блокнот и перенес в него заинтересовавшую его запись из ежедневника Завладской. В этот момент на столе зазвонил телефон. Полковник машинально потянулся к трубке, но в последний момент передумал. Телефон продолжал звонить. Его непрекращающиеся настойчивые трели свидетельствовали о том, что звонивший был уверен в наличии заведующей на своем рабочем месте. А что, если это звонила сама Завладская, которой медсестры доложили, что представитель уголовного розыска забрал ключ от ее личного кабинета. Гуров снял трубку.

– Да?

– Кто это? – Взволнованный и в то же время немного рассеянный мужской голос звучал низко и хрипло. – Куда я попал?

– Кабинет Юлии Завладской. А кто вы такой?

Звонивший безо всяких объяснений бросил трубку.

* * *

Вторник. 10 часов 33 минуты

– Мишку, что ли? Как же? Отлично помню. – Крячко за обе щеки уминал приготовленную Завладской запеченную картошку с грибами, не забывая при этом постанывать от наслаждения. Вилка носилась между тарелкой и ртом с катастрофической скоростью. – Он учился с нами в параллельном классе. Так он теперь в Германии? Ты уверена?

– Да, я встретила Шиновского в магазине на Стрелковской. Он рассказал мне.

Завладская сидела слева от Станислава за барной стойкой с чашкой кофе в одной руке и прикуренной сигаретой в другой. Ее марафон по приготовлению различных блюд наконец завершился, и с чувством выполненного долга она могла теперь позволить себе немного отдыха. Крячко не стал отказываться от предложенных яств, в то время как сама Завладская ограничилась лишь тремя поджаристыми сырниками на завтрак.

Крячко отломил кусок хлеба и сунул его в рот. Откусил добрую половину огурца, которые, как он уже знал, Завладская мариновала лично.

– А кто такой Шиновский? – спросил он, едва прожевав.

– Ты не помнишь Толю Шиновского? – удивилась Завладская.

– Первый раз слышу.

– Да ты что, Стасик? Он же тоже учился с нами в параллельном классе. Только не в «А», как Миша Протасов, а в «Г». – Юля сняла со среднего пальца тоненькое платиновое кольцо с крупным черным бриллиантом и аккуратно положила на краешек блюдца. – Ну, вспомни! Высокий такой весельчак. Вечно ходил в коже. Тогда это было жутко модно. Впрочем, Шиновский до сих пор так и остался пижоном. А еще у него был мотоцикл. Черный «Урал». На уроки он на нем, правда, не ездил, но зато все время рассекал по вечерам. В него Галка Илинбаева по уши была влюблена, как сейчас помню.

– Илинбаеву знаю. – Крячко покончил с трапезой, отодвинул от себя тарелку и старательно протер руки бумажной салфеткой. – А вот с Шиновским по-прежнему мимо. Спасибо огромное, Юляш. Все было просто безумно вкусно. Никогда еще не пробовал ничего более потрясающего.

– Не за что. Оставь пока на столе. Я потом уберу. – Завладская затушила сигарету в пепельнице, положила рядом с ней мундштук и проворно соскочила с высокого плетеного табурета. Глазки ее озорно заблестели. Казалось, ей сейчас все равно, о чем говорить, лишь бы не возвращаться мысленно к тому обстоятельству, что кто-то угрожал ей убийством сегодняшним вечером. Все попытки Крячко заговорить с ней на эту тему и попытаться хоть как-то прояснить ситуацию разбивались о неприступную стену. – Ну, как же ты не помнишь Шиновского, Стасик? Этого не может быть. Иди сюда.

Она взяла его за руку и почти насильно потащила к оранжевому дивану с округлыми подлокотниками, располагавшемуся напротив камина. Усадила его. С висевшей на стене полки сняла сразу два альбома и удобно разместилась рядом с Крячко, по-турецки подобрав под себя ноги. Станислав уловил исходящий от Завладской аромат «MAX MARA», а когда она случайно коснулась коленом его бедра, по телу Крячко словно пропустили короткий электрический разряд. Неужели Гуров прав? Неужели он, Крячко, так и не смог за долгие годы избавиться от своего чувства к Юле? Или все дело в том постыдном для него инциденте, произошедшем после выпускного вечера? Интересно, помнит ли о нем сама Завладская?

Юля стала листать один из альбомов с многочисленными фотографиями. Она листала его так быстро, что Стас при всем желании не успел бы разглядеть ни одного снимка. Она так и не нашла того, кого искала, и бросила альбом Крячко на колени. Тут же взялась за второй. Полковник лениво раскрыл первый, чтобы хоть чем-то занять себя. Меньше всего ему хотелось сейчас копаться в старых и ненужных фото, копаться в своей памяти, пытаясь вспомнить какого-то пижона Шиновского, в которого была влюблена Илинбаева. Какое все это имело значение лично для него?

– Нашла! – воскликнула Завладская. Она еще ближе придвинулась к Крячко, и Стас почувствовал, как ее белокурые пушистые волосы коснулись его щеки. – Вот он, Шиновский. С краю. Как сейчас помню, он и стоял-то в тот день рядом со своим излюбленным «Уралом». Только мотоцикла на фотографии не видно.

Крячко перевел взгляд. Снимок был сделан в темное время суток во дворе дома, где когда-то жила Юля. Вид этого двора породил у Крячко новую волну болезненных воспоминаний. По центру фотографии была сама Завладская лет на семнадцать моложе себя нынешней, но именно такой, какой ее прекрасно помнил Станислав. Она стояла в обнимку с молодым человеком в пестрой рубашке навыпуск. Они оба улыбались, глядя в объектив. На щеках и подбородке парня был обозначен легкий намек на мужскую растительность. Рядом еще одна обнимающаяся пара, а с краю парень в короткой кожаной куртке с зализанными назад русыми волосами. Именно в него и уткнулся палец Завладской с острым красным ноготком. Никто, кроме самой Юли, Крячко не был знаком, но его оценивающий взгляд сфокусировался на том, кто обнимал Завладскую.

– Ну? Вспомнил?

– Вспомнил, – соврал Крячко. – Теперь вспомнил. Толя Шиновский. Ну, конечно!

Он повернул голову, и теперь его нос коснулся волос Завладской. Крячко осторожно втянул воздух, смешанный с ароматом духов. Юля захлопнула альбом и отложила его на диван. Потянулась к тому, что все еще в раскрытом виде лежал у Станислава на коленях. Кровь ударила в голову полковника. Он почувствовал, что еще секунда, и его губы коснутся ее губ.

– Ой! – воскликнула Завладская. – А это наше отделение. Я и забыла об этой фотографии. Мы отмечали День защиты детей. Вроде бы и не планировали ничего серьезного, а получилась такая грандиозная пьянка. Смотри, Стасик! Я тут совсем никакая. – Она засмеялась.

Крячко скрипнул зубами и посмотрел на тот снимок, который привлек такое бурное внимание со стороны Завладской. За накрытым столом сидело несколько человек с раскрасневшимися от выпитого лицами. И на этот раз Юлю тоже обнимал за плечи широкоскулый темноволосый мужчина в стильном коричневом пиджаке. Он раздвинул тонкие губы в улыбке, и даже на фотографии было видно, как у него во рту поблескивает золотая коронка. Крячко моментально забыл о своем намерении целовать Завладскую.

– Кто это? – быстро спросил он, указывая на темноволосого.

– Ты что, ревнуешь, Стасик? – Завладская кокетливо повела плечиком. – Перестань! Мы просто в одной компании...

– Кто это? – упрямо повторил свой вопрос Крячко.

Юля смутилась.

– Да я и не знаю его толком. Даже имени не помню. Он вроде с Ромашовым пришел, с главой районной администрации. Сам Ромашов не в кадре. А этот... Ну, я ему понравилась, наверное. И он мне... Слегка...

Крячко вынул фотографию из альбома. В отличие от Завладской, он-то прекрасно знал, кто был этот человек. Известный рецидивист Борис Щетинин по прозвищу Валет, дважды судимый за убийство. Во второй раз Крячко лично принимал участие в задержании Валета и лишь чудом избежал предназначавшейся ему пули в живот. Гуров тогда первым ранил Щетинина в бедро и тем самым спас жизнь напарнику.

– С главой районной администрации, говоришь?.. – Станислав поднялся с дивана. – Мне нужно позвонить.

– А что случилось, Стасик?

– Перестань уже называть меня этим тараканьим прозвищем, – недовольно буркнул он.

* * *

Вторник. 10 часов 43 минуты

– Полковник Гуров?

Когда Аникеева вошла в кабинет заведующей, Гуров поднялся из-за стола и сделал несколько шагов ей навстречу. Несколько секунд он просто молча разглядывал старшую акушерку, стараясь по внешним критериям определить ее психологический типаж. Около тридцати лет, неухоженные длинные волосы, небрежно забранные в «конский хвост», лишенное какой-либо косметики лицо. Одна из тех женщин, кто относится к своей внешности без должного внимания и уважения. Проще говоря, просто не следит за ней.

– Да, это я. – Для пущей убедительности полковник продемонстрировал ей удостоверение. – Присаживайтесь, Татьяна.

Она покорно опустилась на диван. Нелепо сидящий на сутулых плечах халатик сполз набок, обнажив белый вязаный свитер с грязным воротником. Аникеева свела ноги, а ладони, как примерная первоклассница, положила на колени. Чтобы не возвышаться над ней, как утес, и тем самым преднамеренно не давить на нее, Гуров сел рядом. Не спрашивая разрешения, достал из кармана пачку сигарет, выудил одну, а затем протянул пачку в раскрытом виде акушерке. Та отрицательно помотала головой. Гуров закурил.

– Вы уже в курсе, по какому вопросу я здесь?

– Да. Юлия Владимировна позвонила мне и предупредила о вашем визите. Могу представить ее состояние. Бедняжка. Как она?

– Ничего. Довольно сносно.

Гуров представил себе Завладскую и Крячко, мирно попивающих в столовой кофе, в то время как он вынужден мотаться по городу в двадцатипятиградусный мороз и выяснять обстоятельства того, как и от кого к Юлии Владимировне попало письмо с угрозой. Нечего сказать, подкинул ему Стас задачку. Стасик! Полковник усмехнулся. И, главное, как ловко он втянул его во все это, сам вроде как оставшись в стороне. В очередной раз Гуров пообещал себе при случае отыграться за эту подлость напарника.

– Держится, значит? – уточнила Аникеева.

– Держится. Скажите, Татьяна, что вы сами думаете по поводу того письма?

– А что тут думать? – Она отвела взгляд и стала нервно грызть некрасивый бесформенный ноготь на большом пальце правой руки. – То, что его написал псих, – это дело ясное. Нормальному человеку просто не придет в голову никого убивать.

– Это письмо не может быть чьей-то глупой шуткой?

– Шуткой? Хороша шуточка – ничего не скажешь, – хмыкнула Аникеева. – Только я в этом сомневаюсь. Тот, кто захотел бы пошутить над Юлией Владимировной, не стал бы вырезать буквы из газеты. Написал бы послание от руки, и всего делов. А так получается, что он заметал следы, что ли. Не хотел, чтобы его сразу вычислили. Мне так кажется.

В словах Аникеевой, безусловно, была определенная логика, не признать наличие которой Гуров просто не мог. Однако довод был не таким уж сильным. При желании он мог бы привести женщине сотню контраргументов и аналогичных случаев из собственной практики.

– А врагов у Юлии Владимировны хватало, – продолжала развивать свою мысль Аникеева. – Это уж вы можете поверить мне на слово. Вы ведь уже знаете, что она очень рьяно боролась в нашей больнице со взяточничеством? По ее совету даже был создан специальный комитет, который Юлия Владимировна сама и возглавила. Я тоже состою в этом комитете, – не без гордости добавила старшая акушерка. – Столько голов полетело, вы себе не представляете. Ну как после этого уволенный человек не затаит на нас зла. Особенно если он не слишком нормальный. А я скажу вам по большому секрету, полковник, что медики все немного ненормальные. Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени. К Юлии Владимировне это, конечно, не относится. – Аникеева заискивающе улыбнулась, словно заведующая могла слышать ее слова. – Она исключение из правил. Она, кстати, во многом исключение из правил...

Гуров внимательно наблюдал за лицом женщины, пока та говорила, и монотонно попыхивал зажатой в зубах сигаретой. Благоговейное отношение Аникеевой к Завладской было налицо. Она буквально боготворила заведующую. Полковника нисколько не удивил бы тот факт, если бы старшая акушерка носила при себе фотографию Завладской. В паспорте или в кошельке. По опыту Гуров знал, что такие личности нередко и оказываются убийцами сотворенных себе кумиров.

– Конкретные подозрения есть, Татьяна? – строго спросил он. Гуров и сам не мог объяснить, почему, но Аникеева ему нравилась все меньше. Складывалось какое-то субъективное отношение, и он постарался отогнать его.

– Конкретные? – Похоже, что привычка переспрашивать была у нее в крови. Пару секунд Аникеева сосредоточенно думала. – Недавно Юлия Владимировна поймала за руку нашего анестезиолога. Он взял деньги с мужа одной поступившей к нам пациентки. Тот, правда, был его хорошим знакомым, как они оба утверждают. Но что это меняет? Верно? Взятка есть взятка. Савельева уволили...

– Я уже слышал эту историю от Завладской, – спокойно произнес Гуров.

– Может, и слышали. – Аникеева вдруг ни с того ни с сего лукаво улыбнулась, демонстрируя полковнику мелкие мышиные зубки. – Только я знаю кое-что, чего и сама Юлия Владимировна не знает. Про Савельева.

– И что же это? – У Гурова вспыхнул профессиональный интерес.

Он поднялся с дивана, вернулся к столу Завладской и затушил сигарету в стоящей слева от органайзера хрустальной пепельнице. Аникеева как привязанная последовала за ним, и, когда полковник обернулся, она уже стояла рядом, снизу вверх заглядывая ему в глаза. Гуров невольно отстранился.

– Эта история произошла на той неделе. – Женщина перешла на заговорщицкий шепот. – То ли в понедельник, то ли во вторник, точно не помню, но в пятницу Савельев заявился в больницу в пьяном угаре. Я сама его видела. Он еле на ногах держался. И в разговоре со своими коллегами-анестезиологами, как они сами потом сказали, грозился непременно пришить эту сучку, Завладскую... Это я его цитирую, как вы, наверное, уже догадались. Он говорил, что у него, дескать, есть какие-то связи в криминальных кругах, и он их поднимет, чтобы расправиться с Юлией Владимировной. И настрой у него, как я слышала, был очень серьезным. Когда я увидела сегодня ночью это письмо, я сразу на него подумала. Савельев псих.

Аникеева замолчала. Гуров тоже не торопился с выводами. С одной стороны, прилюдное заявление уволенного Савельева, что он собирается убить Завладскую, – это, конечно, серьезно, но, с другой стороны, Аникеева сама сказала, что бывший анестезиолог был в стельку пьян. А в таком состоянии чего только не брякнешь. Тем не менее полковник решил, что большой беды не будет, если он лично пообщается с Пашей Савельевым.

– Как мне его найти? – коротко поинтересовался он, извлекая из-под пальто заветный блокнот.

– Кого? Савельева? – Аникеева отошла на пару шагов назад. – Дома, наверное. Только я его адреса не знаю. Это надо в кадрах поинтересоваться. Или у тех же анестезиологов...

В кармане медицинского халата старшей акушерки зазвонил телефон. Она быстро достала большой серый аппарат и ответила на вызов, взглядом извинившись перед Гуровым за вынужденно прерванный разговор.

– Алло! Да, я... А, здравствуйте. – Полковнику показалось, что женщина как-то затравленно взглянула в его сторону, переложила телефон в другую руку и поспешно переместилась к двери кабинета. – У нас тут кое-что произошло... Нет, я не думаю, что это серьезно, просто... будет лучше обрисовать ситуацию при личной встрече. Что?.. Хорошо, да, я спущусь. Минут через пять... Ладно. Я запомнила. До свидания.

Телефонный аппарат вновь скрылся в боковом кармане халата, а Аникеева глупо улыбнулась, адресуя эту улыбку уже Гурову.

– Вы меня извините, товарищ полковник. К сожалению, не запомнила вашего имени-отчества... Мне нужно срочно идти. По делам. Я... Я еще нужна вам? Ах, да! Мы ведь говорили про Савельева. Я почти уверена, что это он прислал письмо. А его адрес?.. Вы все же лучше пообщайтесь с анестезиологами. Они и адрес знают, и про него самого могут рассказать вам гораздо больше, чем я. Все ж таки работали вместе. Понимаете? Тамара Петровна сейчас наверняка на месте. Это в противоположном конце коридора. Хотите, я вас провожу?

– Не надо, я справлюсь. – Гуров пристально смотрел ей в глаза. Поведение Аникеевой настораживало. Особенно то, как оно изменилось после загадочного телефонного звонка. – А вы можете сделать для меня еще одну вещь, Татьяна?

– Конечно. Какую?

– Я хотел бы получить список всех людей, которые были уволены за последние полгода благодаря стараниям Завладской и созданного вами антикоррупционного комитета. Таких много?

– За полгода? – снова переспросила она. – Нет, не очень. Человек пять или шесть, наверное. Я составлю список. Когда он вам нужен?

– Чем скорее, тем лучше.

Аникеева призадумалась.

– Я сделаю его через час. Хорошо?

– Хорошо, – согласился Гуров.

Она буквально выпорхнула из кабинета заведующей. Не нужно было иметь повышенной наблюдательности, чтобы понять, насколько Аникеева торопилась. К кому? Кто ей звонил? Мужчина? Женщина? На секунду Гурову пришла в голову мысль выяснить это, но затем он от этой затеи отказался. Во-первых, это могло не иметь никакого отношения к делу, а только к сугубо личным делам Татьяны, а во-вторых, даже если бы он и установил личность того или той, с кем собиралась встретиться Аникеева, ему бы это ровным счетом ничего не дало. На данный момент единственной реальной зацепкой являлся Павел Савельев.

Гуров запер кабинет Завладской, положил ключ себе в пальто и энергично направился в противоположный конец коридора. На ходу он сверился со своими наручными часами. Ровно одиннадцать. Если письмо с угрозой – не розыгрыш, до предполагаемого убийства Юлии оставалось восемь часов.

* * *

Вторник. 11 часов 1 минута

Лобанов не стал подъезжать к парадному крыльцу больницы, а скромно припарковал свой темно-зеленый «Лексус» в трех метрах на противоположной стороне улицы. С этой точки он прекрасно мог видеть любого входящего и выходящего из здания, при этом не привлекая к себе повышенного внимания. Слегка приспустив боковое стекло, он курил, откинувшись на спинку сиденья, и левой рукой, утянутой в черную перчатку, монотонно, в такт льющейся из магнитолы музыки, постукивал по рулевому колесу. Мобильник в кармане утепленного плаща заиграл тарантеллу, и Лобанов достал аппарат. Не сводя глаз с выхода из больницы, нажал кнопку соединения.

– Ну, что там у тебя? – без всяких приветствий прозвучал в трубке баритон звонившего, однако Лобанову не требовалось никаких усилий, чтобы узнать собеседника и понять, чего он от него хочет.

– Жду. – Он склонился вперед и убавил звук работающей магнитолы. – Честно говоря, не нравится мне все это, Альберт. Палево какое-то.

– В смысле?

– Я позвонил ей в кабинет, но вместо нее трубку взял какой-то мужик. И есть у меня такое смутное подозреньице, что это ментяра. Как пить дать ментяра.

– Ты дуешь на воду, Илья. – Похоже, что собеседник Лобанова, в отличие от него самого, был в неплохом расположении духа. Более того, он, судя по всему, был не один. До слуха Лобанова доносились посторонние голоса, звон посуды, женский смех. – С чего вдруг такие нелепые выводы? Почему непременно ментяра?

– Чувствую, Альберт. У меня нюх на этих тварей, если ты еще не забыл. – В голосе Лобанова появилось раздражение. – Я тебе из тысячной толпы мента вычислю. И по голосу, и по походке, и еще бог знает по чему...

– У Завладской нет и не может быть никакой связи с ментами. – Собеседник откровенно старался погасить излишний пыл Лобанова. – Мы же это уже сто раз проверили и перепроверили. А вот почему ее нет на рабочем месте?.. Ты ведь говорил, что она сама позвонила тебе сегодня.

– Да, позвонила. В половине второго ночи. Сука! Сняла меня с одной чудной бабенки. Только о себе и думает. Я имею в виду Завладскую.

– Я понял, – незримый собеседник весело рассмеялся. – И что?

– А ничего. – Огрызнулся Лобанов. – Я приехал, как смог. То есть, минут пятнадцать назад. В кабинете у нее мужик, самой ее нет. Я звоню ей на мобильник, а эта зараза отвечает мне: «Я сейчас не могу говорить». – Он передразнил ее нарочито низким голосом. – И бросает трубку. Чего тут прикажешь делать?

– И что ты сделал?

– Я позвонил этой дуре, Танечке. – Лобанов спустил пониже стекло и бросил наполовину искуренную сигарету «Давыдофф» в снег. – Сейчас вот жду, когда она выйдет. А дальше... Хрен ее знает, Альберт. Нехорошее у меня предчувствие. Какой-то поганый запах в воздухе.

– Какой запах?

– Подставы. Ментов чую, говорю же тебе.

– Расслабься, Илья. – Постороннего голоса и женского смеха в трубке уже не было. Вероятно, звонивший соизволил отделиться от своей шумной компании и отошел куда-то в сторону. – У тебя просто очередной приступ паранойи. Главное, отдай им аванс. Хоть этой Тане отдай.

– А договор?

– С договором я решу. Тут обязательно Завладская нужна. Но аванс отдай. В обмен на расписку, конечно.

– Давай не будем меня учить, Альберт. Ладно? – обиделся Лобанов. – Не первый раз замужем, как говорится. Разберусь. Но я тебя предупредил, ситуация мне не нравится.

– Хорошо. Я это запомнил. И, если что, информируй. До связи.

Короткие гудки известили Лобанова о том, что оппонент отключился. Он тоже произвел сброс и убрал мобильник на прежнее место. Холодное зимнее солнце, присутствие которого на чистом небе никак не влияло на температуру, било Лобанова по глазам, и он вынужденно опустил «козырек». Рука в перчатке вновь забарабанила по рулевому колесу.

Появившуюся на парадном крыльце больницы Аникееву в небрежно наброшенной на плечи дорогой, но совершенно безвкусной шубейке и натянутой почти по самые глаза лохматой шапке наблюдатель заметил сразу. Татьяна поозиралась по сторонам, увидела на противоположной стороне темно-зеленый «Лексус», о котором Лобанов сообщил ей по телефону, и бегом устремилась в нужном направлении. Ее легкие, без каблуков, туфельки, которые она не посчитала нужным переобуть, утопали в глубоком снегу.

Лобанов не вышел из машины и даже не склонился, чтобы открыть Аникеевой пассажирскую дверцу. Ей пришлось делать это самой. Плюхнувшись на сиденье, она тяжело отдышалась. Пробежка утомила ее. Волосы выбились из «конского хвоста», и плохо расчесанные патлы висели на лице. Лобанов покосился в ее сторону, с трудом скрывая презрение.

– Где Завладская? – первым делом спросил он без всяких предисловий.

– Она уехала домой. – Аникеева закашлялась, прикрыла рукой рот, а затем возбужденно продолжила: – У нас тут кое-что произошло. Сегодня ночью Юлия Владимировна получила письмо с угрозой. Ее обещали убить. Тоже сегодня. В семь часов вечера.

Она испытующе посмотрела на Лобанова. Как он отреагирует? Что ему уже известно на этот счет? Однако лицо Ильи осталось совершенно бесстрастным.

– Это шутка? – только и спросил он.

– Нет. К тому же я подумала, что после той статьи в газете, на которую напала Юлия Владимировна...

Лобанов перебил ее:

– Вы обратились к ментам?

Аникеева вся сжалась, словно ожидая удара. Правый глаз задергался в нервном тике. Она медленно подняла руку и сунула в рот большой палец. Бессознательно стала грызть корявый ноготь. Взгляд развернувшегося Лобанова, казалось, готов был не только пронзить ее насквозь, но и обратить в пепел. Если Татьяна кого-то и боялась по-настоящему, так это именно его. Илья Романович никогда не вел себя грубо, никогда не повышал голос, но в нем было нечто такое, что порой заставляло содрогаться при одном взгляде на него. Аникеева и сама не сумела бы объяснить, что именно. То ли серые, глубоко посаженные глаза, выдававшие в Лобанове человека немало повидавшего на своем веку, то ли величественная посадка головы, то ли небольшой шрам у него на подбородке, ужасно поблескивающий всякий раз, когда на него падал свет.

– К нам приехал один... – запинаясь, ответила женщина. – Полковник Гуров. Я только что разговаривала с ним. Но он, как я поняла, какой-то знакомый Юлии Владимировны...

– А я и не знал, что у Юлии Владимировны есть такие знакомые. – Лобанов прищурился.

– Я тоже не знала. Но он...

– Он интересовался нашими делами?

– Нет-нет, что вы, Илья Романович. Об этом и речи быть не может. Я и с письмом-то с этим направила его по заведомо ложному следу. – В глазах Аникеевой мелькнуло что-то вроде чувства гордости. Она явно старалась произвести впечатление на собеседника. – Никто ничего...

– Не нравится мне все это, – он опять прервал Татьяну на полуслове. Рука сама потянулась в карман плаща за сигаретами, и вскоре по салону поплыл едкий табачный дым. – Очень не нравится. Надо потолковать с Завладской.

– А все из-за этого письма, – отважно ввернула Аникеева, словно с головой бросаясь в ледяную воду. – Не было его, и все шло гладко.

– Не так уж и гладко. – Лобанов разогнал дым рукой, затем вынул из плаща белый прямоугольный конверт и небрежно швырнул его на колени сидящей рядом женщине. – Возьмите. Это аванс. Остальное по завершении сделки. Как и когда она будет осуществляться, а также момент заключения договора мы обговорим с Завладской. Расписка при вас?

– Да, конечно. – Аникеева тоже просунула руку под шубу и достала сложенный пополам тетрадный лист. – Если сумма такая же, как обычно...

– Все как всегда.

– Тогда, пожалуйста. – Она передала ему расписку, а конверт спрятала под шубой. – А что вы имели в виду, Илья Романович, когда сказали, что все и так шло не слишком гладко?

– Много чего, – уклончиво ответил Лобанов. – Взять, к примеру, ту же статью. Кстати, вы выяснили, насколько достоверны слухи об уходе Завладской?

Аникеева отрицательно покачала головой:

– Никто ничего не знает наверняка. Я спросила об этом саму Юлию Владимировну, так сказать, напрямик, но она ушла от ответа. Хотя...

– Что «хотя»? – живо переспросил Лобанов.

Мысли его блуждали и никак не хотели выстраиваться в четкую линию, однако этот процесс не могла видеть Аникеева. Лобанов чувствовал себя матерым хищным волком, уловившим запах приближающихся охотников. Интуиция у него и в самом деле была звериной. Такой можно было только позавидовать. И напрасно Доронин именует ее паранойей. Пусть он катится ко всем чертям со своим недалеким и прямолинейным мышлением. Или у шефа в голове тоже было нечто такое, во что он не собирался посвящать своего верного соратника. Некая собственная игра. Лобанов уже и не знал, кому и в чем можно верить.

– Собирается Юлия Владимировна увольняться или нет, но, я думаю, она бы сказала мне, если бы собиралась выйти из нашего общего дела. Ведь я понимаю, что без нее ни вы, ни кто-либо еще не станет иметь со мной дел.

Лобанов едва заметно ухмыльнулся. В этом своем предположении старшая акушерка точно не ошибается. Доронин откажется от сотрудничества без участия в этом деле Завладской. Ему куда проще будет найти новую больницу и новых поставщиков. Но что останется при этом ему, Илье Лобанову.

– Дайте мне адрес Завладской, – потребовал мужчина, стряхивая пепел с сигареты себе под ноги. – Вы его знаете?

Он все еще держал в руках расписку Аникеевой. Склонился и вынул из бардачка под приборной панелью шариковую ручку. Татьяна машинально отметила, что даже при этом Лобанов не снял с рук перчаток. Она продиктовала ему адрес загородного коттеджа Завладской и на словах попыталась объяснить, как найти это место. Дома у заведующей Аникеева была только дважды, но память на местность у нее была отменной. Лобанов старательно записал все, что она поведала ему. Удивленно повернул голову.

– Вы ждете чего-то еще?

– Нет, я... – Аникеева стушевалась. – Если вам больше ничего не нужно, я, пожалуй, пойду...

– Идите. – Он опустил исписанный лист в карман. – И на всякий случай оставайтесь на связи. Мало ли что. Да, и еще! Приглядывайте за этим вашим полковником. Нам не хотелось бы лишних проблем по вашей вине. – Лобанов сделал особенные ударения на словах «нам» и «вашей».

– Да. Я поняла.

* * *

Вторник. 11 часов 18 минут

– Это не зацепка, Стас. – Гуров прислонился к подоконнику, придерживая сотовый телефон возле уха одним плечом, а сам в это время отыскивая нужный ему номер в своей записной книжке. – Мало ли кто с кем отмечает разные праздники. Люди пьют вместе, обнимаются. Лучше скажи честно, что в тебе сейчас говорит элементарная мужская ревность.

– Постой, Лева. – Крячко едва ли не орал в трубку. – А разве это не ты всегда пропагандировал версию о том, что случайных совпадений не бывает? Особенно в нашей профессии.

– Да, это мои слова, – не стал спорить Гуров. – Но я и не говорю, что это совпадение. Я лишь сказал, что это слабая зацепка. Если не сказать, что вообще не зацепка. Она сказала тебе, чем занимается Щетинин?

– Она и фамилии-то его не знала. Говорит, что он пришел к ним в больницу на праздник с главой районной администрации. С Ромашовым. Знаешь такого?

– Только понаслышке.

Гуров нашел наконец нужную запись в книжке, заложил пальцем страницу и освободившейся рукой нормально взял телефонный аппарат. Возбужденный голос напарника уже не так сильно бил по барабанным перепонкам.

– А как вообще получилось, что Валет уже на свободе? – не унимался Крячко. – Если мне не изменяет память, этому гаду впаяли четырнадцать лет, а к настоящему моменту из них прошло никак не больше половины.

– Ты меня об этом спрашиваешь? – Краем глаза Гуров заметил, как из интересующего его кабинета, где, по словам Аникеевой, обитали анестезиологи, вышел высокий мужчина с густой рыжей бородой. – Я не работаю на администрацию колонии, Стас. Слушай, позвони в управление Орлову. Или лучше Цаплину. Пусть прочешет базу данных по этому делу. А заодно и по Ромашову. К твоему сведению, я тут делом занимаюсь, а ты там в приятном для тебя обществе прохлаждаешься.

– Я тоже работаю, – обиженно откликнулся Крячко. – И сижу в засаде. Так что...

– Ладно, угомонись. Звони Цаплину. Будет стоящая информация, дай мне знать.

– Слушаюсь. – На этот раз Станислав был полон сарказма.

Гуров нажал на своем телефоне кнопку сброса и тут же принялся набирать новый номер, сверяясь с записной книжкой. Мужчина с бородой уже скрылся на лестнице, но дверь в кабинет он не запер. Значит, там еще кто-то остался.

Из трубки потянулись длинные монотонные гудки. После четвертого или пятого по счету бодрый молодецкий голос откликнулся:

– Не могу поверить. Лев Иванович! Приветствую-приветствую! Чертовски рад слышать. А я уж думал, у меня определитель номера с ума сошел. Чему обязан такой честью? Очередное следствие зашло в тупик, и великий сыщик вновь вспомнил о своем недостойном коллеге, давно не видевшем ничего, кроме своего запыленного монитора.

– Может, ты сначала выслушаешь меня, Юра. – Гуров невольно улыбнулся. Если уж Юрий начнет говорить и никто его при этом не остановит, то поток его слов не будет иметь конца. – А потом уже обсудим твои предположения.

– Извиняйте, Лев Иванович. Не прав был, погорячился. Так что случилось?

– В одном ты прав. – Полковник перелистнул несколько страниц в своей записной книжке и нашел пометку, сделанную им самим в кабинете Завладской. – Мне нужна твоя помощь. Но услуга пустяковая, Юра. Мелочь...

– Мелочь, но приятно, – не удержавшись, ввернул тот. – И что же это за мелочь?

– Мне нужно найти одну газету, – ответил Гуров. – Называется «Харьков таймс».

– Смешно, – собеседник хихикнул.

– Не то слово. Так вот мне нужен «Харьков таймс» за шестнадцатое января. Сможешь найти через Интернет?

– За этот год?

– За этот.

– А какая статья? – У Юрия проснулся профессиональный азарт. Гуров даже представил, как в этот момент он нацепил на нос очки и ухватился за карандаш.

– Это я и хотел бы знать.

– Ясно. И на какую тему, значит, тоже неизвестно.

– Неизвестно.

– Ну, это несколько осложняет поиски, Лев Иванович. – Оппонент нарочито стал напускать на себя деловой вид. – Я, конечно, не говорю, что это невозможно. Попробую покопаться на Хар-би-си и на Политик-Инфо...

– Давай без этих твоих словесных выкрутасов, – взмолился Гуров. – Мне эти слова все равно ни о чем не говорят. Как скоро ты сможешь найти газету?

– Часика через два.

– Многовато.

– Я постараюсь быстрее.

– Хорошо. Как только найдешь, сразу звони.

Полковник выключил телефон, убрал его вместе с записной книжкой в карман и пошел к кабинету анестезиологов. Дверь была слегка приоткрыта, но Гуров предпочел тактично постучать.

– Да, войдите, – донесся до него приятный женский голос.

Гуров открыл дверь и вошел. Тамара Петровна, о которой упоминала Аникеева, оказалась женщиной высокой и широкоплечей, с короткой мужской стрижкой. Вообще весь ее облик, включая черты лица, был сугубо мужской, что очень не сочеталось с ее мелодичным тоненьким голоском. Она лежала на диване слева от двери, закинув на подлокотник босые ноги. Шерстяные носки валялись на полу, а медицинская шапочка, как аккуратно уложенная ресторанная салфетка, возвышалась на груди Тамары Петровны. Увидев на пороге совершенно незнакомого человека, женщина быстро села. Ее широкие ступни коснулись пола.

– Что вам нужно, мужчина?

– Извините. – Полковник натянул на себя маску растерянности и простоватости. – Я ищу своего шурина. Он тут работает у вас.

– Какого еще шурина? – Тамара Петровна нагнулась, проворно подхватила с пола шерстяные носки и надела их на ноги.

– Пашу Савельева.

– Он уже тут не работает. – Речь Тамары Петровны стала резкой и отрывистой. – Слава богу. Вашего шурина уволили на прошлой неделе.

– Как уволили? – изумился Гуров. – За что? Почему? Паша – отличный специалист, насколько мне известно.

Полковник жалел о том, что упустил того мужчину с рыжей бородой, вышедшего из кабинета в момент его телефонных переговоров. Найти общий язык с мужчиной было бы проще.

– Ваши сведения устарели. Паша – просто психически неуравновешенная личность! Его уволили за взяточничество. Скажу вам честно, я не верю, что он безбожно обирал пациентов, как это подала стерва Завладская, да в это и никто не верит, но уволить Савельева стоило. От этого все только облегченно вздохнули. Работать с психом и постоянно ждать, когда у него шарики за ролики занесет, невыносимо. Наша работа такого подхода не терпит. Так что, если вы увидите своего шурина, передайте ему лично от меня...

– Как же я его увижу? – Гуров растянул губы в глупой улыбке. – Я думал найти его здесь. А домашнего адреса у меня нету. Я сам из провинции, приехал, чтобы... В общем, неважно. Где же мне теперь искать Пашу?

С минуту или чуть больше Тамара Петровна пристально и как-то настороженно взирала на полковника, словно прикидывая, насколько он психически нормален в противовес своему шурину, а затем не очень охотно произнесла:

– Я могу вам дать его адрес. Он у меня записан.

Женщина поднялась с дивана. Теперь она показалась Гурову еще выше и крепче. Ей бы не анестезиологом работать, а выступать за национальную сборную по баскетболу. Положив шапочку на стол, Тамара Петровна выдвинула верхний ящик, достала из него обычную школьную тетрадку в клеточку и чистый лист формата А-4. Последний она разорвала на четыре равные части, три убрала обратно в ящик, а один оставила. Длинный палец с острым ногтем заскользил по исписанной тетрадке. Наконец она нашла то, что искала, и переписала Гурову домашний адрес Савельева. Вышла из-за стола и протянула листочек полковнику.

– Спасибо, – сказал Гуров и тут же поинтересовался, состроив любопытное лицо провинциального увальня: – Так, по-вашему, Пашу уволили ни за что?

Тамара Петровна усмехнулась и пожала своими широкими плечами.

– Это не мне судить, конечно, но я считаю, что в нашей больнице есть и более коррумпированные личности, нежели Паша Савельев.

– Могу себе представить, как он недоволен, – забросил наживку Гуров.

– Я уже сказала, что ваш шурин псих. Он грозился убить Завладскую, и я не удивлюсь, если он это сделает. Чрезмерное употребление алкоголя никого еще не доводило до добра. Только если до белой горячки...

– Паша много пьет?

– Спросите его об этом сами.

Всем своим видом Тамара Петровна давала понять, что Гурову пора идти. Вести дальнейшие дискуссии она не собиралась. Полковник еще раз поблагодарил ее и вышел из кабинета. Жаль, что он не столкнулся с мужчиной. Его бы он разговорил. Гуров огляделся по сторонам, посмотрел на листок с адресом, написанным анестезиологом, и быстро пошел в направлении лестницы. Ключ от кабинета Завладской он решил пока не сдавать. Если ниточка с Савельевым никуда не заведет, то ему, скорее всего, еще предстоит сегодня вернуться в больницу.

Когда полковник вышел на улицу, вновь пошел снег. Легкий и ненавязчивый. Спустившись с крыльца и поплотнее запахнув ворот пальто, Гуров направился к припаркованному «Пежо». На нижней ступеньке он остановился и, достав из кармана сигареты, закурил. В этот самый момент он и заметил Аникееву. Женщина выбралась из салона темно-зеленого «Лексуса» и, низко склонив голову, побежала к больнице. Ветер развевал ее незастегнутую шубейку. В снег упал прямоугольный конверт, Татьяна остановилась, подняла его и старательно отряхнула от налипших белых хлопьев. Затравленно оглянулась на «Лексус», словно проверяя, заметил ли сидящий в салоне ее мимолетный казус, и опять побежала дальше. Гуров отошел в сторону. Чисто автоматически он зафиксировал в памяти номер «Лексуса». С того места, где он стоял, тонированные стекла автомобиля не позволяли разглядеть людей внутри.

Аникеева пробежала мимо полковника, не заметив его. Ее подбородок уткнулся в ворот шубы, а лохматая шапка была слишком низко надвинута на глаза. «Лексус» тронулся с места, развернулся на проезжей части и стремительно укатил прочь. Гуров проводил его глазами. Акушерка вошла в здание больницы. Полковник глубоко затянулся, заложил руки в карманы и двинулся вперед. Он почти физически ощущал, как его поджимает неумолимый бег времени. История, в которую втравил его Крячко, нравилась Гурову все меньше и меньше. Какое-то щелкнувшее внутри его шестое чувство подсказало сыщику, что Завладская не ошиблась, восприняв всерьез полученное письмо с угрозой.

* * *

Вторник. 11 часов 45 минут

Крячко придвинул к себе пепельницу и несколько раз энергично затянулся. Альбом с фотографиями по-прежнему лежал перед ним в раскрытом виде. Он изучил каждый снимок из прошлой жизни Юли, но ни одного знакомого лица больше не встретил. Фотография, на которой Завладскую обнимал Щетинин, лежала в стороне. Вставлять ее обратно в альбом Крячко пока не хотел.

– Может, еще чаю? – предложила хозяйка.

Стас повернул голову. Юля стояла возле раковины спиной к нему и мыла посуду. Ее роскошные волосы скрывали почти половину плеч. Открытые босоножки на невысоком каблуке почти не скрывали изящную миниатюрную ступню с ровными, окрашенными в серебристый цвет ноготками, и это была единственная обнаженная часть тела, которую мог видеть Крячко. Остальное могло лишь дорисовывать его богатое воображение. На какое-то время мысли о Валете улетучились, уступив место желанию подняться из-за стола, подойти к Завладской и обнять ее за талию. Крячко медленно поднял взгляд, переместив его с округлых розовых пяток женщины на скрытую джинсами попку. Блестящие буковки «R» и «S» на правом заднем кармашке светились в падающих через круглое окно солнечных лучах.

– Не сердись на меня. – Крячко потушил сигарету, жестко вдавив ее в дно хрустальной пепельницы. – Я просто слегка вспылил. Занервничал, что ли... Понимаешь? Юляша! Ну, перестань. Если тебе так уж хочется, можешь звать меня Стасиком. Так, правда, зовут тараканов, но...

– При чем тут тараканы? – Она обернулась, и Крячко заметил, что ее мокрые от воды руки дрожат. – Я привыкла так говорить. И не могу понять, что же тут обидного. Обычное ласковое обращение.

– Хорошо.

– Ничего хорошего. – Запястьем она откинула со лба челку и, опустив руки, прислонилась к раковине. Теперь Стас отлично мог видеть каждый пальчик у нее на ногах. – Он, видите ли, занервничал. А каково сейчас мне, ты не подумал? Часов через семь какой-то псих намеревается прикончить меня. Знаешь, что страшнее смерти, Стас?

– Стасик, – с улыбкой поправил ее Крячко, рассчитывая столь нехитрым способом разрядить ситуацию. – Зови меня Стасик.

– Неважно. – Завладская поморщилась. – Так ты знаешь, что страшнее...

– Знаю. Ожидание смерти. Это, кажется, какой-то классик сказал.

Юля кивнула. Вода лилась у нее за спиной и разбивалась о дно раковины. Уже помытая посуда стояла слева на полосатом полотенце.

– И очень правильно сказал. Я только сейчас поняла это. Когда это касается лично тебя...

– Послушай, Юляшенька. – Крячко все-таки поднялся на ноги и шагнул в направлении Завладской. – Я понимаю тебя. Прекрасно понимаю... И еще раз прошу простить меня. А что касается этого самого ожидания смерти... Постарайся об этом не думать. Я здесь, и, пока я здесь, тебя никто и пальцем тронуть не посмеет. А Лева сейчас ищет того, кто прислал тебе письмо. И я уверен, что он найдет его. Еще не было такого случая, чтобы Лева потерпел поражение в схватке с убийцами-психопатами. Поверь мне. И если бы ты перестала нервничать, – он взял ее за руку – пальцы Завладской продолжали нервно подрагивать, – то смогла бы помочь нам. Мне и Леве.

– Чем помочь?

– Ты должна хорошенько подумать, кому и зачем нужно убивать тебя. «Куча врагов» – это понятие абстрактное. Это все равно, что сказать: «У меня нет врагов». Постарайся что-нибудь вспомнить, Юля. Конфликты, серьезные разногласия, угрозы... Не такие кардинальные, как эта последняя, но...

Она выдернула свою руку из руки Крячко и тут же отошла в сторону. Нервно закусила верхнюю губу. Стасу показалось, что в эту секунду Завладская готова была расплакаться. Он даже в школе никогда не видел ее в таком состоянии и не представлял, что она может быть такой. Юля всегда производила на него впечатление девочки сильной и уверенной в себе. Неужели он ошибался? Или это время так изменило ее?

– Я не хочу говорить об этом. – В ее голосе засквозили визгливые истеричные интонации. – Не хочу ничего вспоминать. Разговоры об этом еще больше заставляют меня нервничать. Разве ты не понимаешь?

Крячко остался стоять там, где его оставила Завладская, а хозяйка прошла к столу и пальцами подцепила за ручку кружку, из которой Стас пил чай. Нервная дрожь не оставила Завладскую, кружка выскользнула из рук, покатилась по столу, расплескивая остатки чая, подтолкнула стеклянную вазочку со вставленной в нее одной-единственной карликовой розой. Юля вскрикнула, Крячко проворно бросился вперед, но не успел. Ваза грохнулась на пол, и осколки брызнули в разные стороны. Один из них попал на штанину Станислава, отскочил от нее и упал к ногам.

– Видишь, до чего ты довел меня, Стасик? – Глаза Завладской стали красными, а по левой щеке скатилась сиротливая слезинка.

– Успокойся. Все в порядке. Я помогу тебе.

Они вместе опустились на корточки и стали собирать с пола осколки. Один из крупных кусков стекла они схватили одновременно. Юля поморщилась.

– Оставь, ты обрежешься, – сказал Крячко.

Он дернул осколок на себя раньше, чем Завладская успела его отпустить, и острый край врезался Станиславу в кожу.

– Черт!

Из рассеченной ладони закапала кровь.

– Боже мой, Стасик! – Женщина мгновенно забыла обо всех своих переживаниях. – Нельзя же быть таким неуклюжим. – Она бросила собранные осколки обратно на пол и схватила его за руку. – Дай я посмотрю.

– Да все нормально. – Крячко раскрыл ладонь.

Рана была достаточно глубокой и на самом деле причиняла ему немалую боль. Но полковник старался держаться мужественно. Ярко-алая кровь уже залила ему пальцы, и несколько капель каким-то образом умудрились попасть на край рукава.

– Надо срочно промыть.

Перед Крячко снова была та самая сильная и уверенная в себе девочка, которую он помнил. Она заставила его подняться и пойти к раковине. Пустила из крана холодную воду и сунула руку Крячко под струю. Минуты полторы они так и стояли. Она, глядя на его ладонь, а он – на ее красивый профиль. Затем Завладская выключила воду, присела возле буфета и выдвинула нижний ящик. Достала флакончик йода и упаковку бинтов.

– Не стоит, Юляша. – Крячко попытался высвободить руку. – Всего лишь царапина.

– Ничего себе царапина. Стой и не кривляйся.

Умелые руки медицинского работника ловко обработали рану, а затем аккуратными пластами стали накладывать на ладонь Станислава белоснежный бинт. Крячко лихорадочно сглотнул. Нежные прикосновения Завладской, а также ее забота о нем были приятны мужчине. Она завершила манипуляции тугим узлом между большим и указательным пальцем, но выпускать руку Крячко из своей не торопилась. Он счел момент крайне благоприятным и решительно подался вперед. Его губы коснулись губ Юлии. Сначала она никак не отреагировала на этот пылкий отчаянный порыв, но уже через секунду ответила ему. И в тот момент, когда он вознамерился закрепить первоначальный результат, оставленный на барной стойке мобильник Завладской буквально взорвался громкой мелодией из какого-то голливудского вестерна. Женщина быстро отстранилась, на секунду потупила взгляд, а затем с таким видом, будто ничего не произошло, направилась за телефоном.

– Алло! – В ее голосе появились игривые интонации. – Да, милый, здравствуй. Нет, я дома... У меня произошло кое-что. Неприятности, да. Но мне не хотелось бы говорить об этом по телефону. Нет, не совсем... – Она коротко бросила взгляд на Крячко. – С одним старым знакомым... Перестань, Костя, как ты можешь. Ты что, первый день меня знаешь? У меня действительно проблемы... Что? Нет, приезжать не надо. В этом нет необходимости. Я потом тебе обязательно все расскажу. Если...

Крячко не стал слушать. Звонок явно был личного характера и не имел никакого отношения к тому, ради чего Стас здесь находился. Держа перевязанную руку на весу, он пересек зал и вышел на застекленную лоджию. До него по-прежнему доносился приглушенный голос Завладской, но разобрать то, о чем она говорила, он уже не мог. Среди припорошенных снегом карликовых елей была одна гигантская, метров пятнадцать в высоту, посаженная отцом Юлии сразу после ее рождения. Крячко знал эту историю, но легендарную ель видел впервые. Снег падал под косым углом, и на этом фоне ель выглядела так, словно она была перенесена сюда из другого измерения.

Крячко облокотился на подоконник. Он слышал, что Завладская закончила разговор, но не спешил возвращаться в общее помещение. Она сама подошла к нему и осторожно, будто боялась спугнуть, положила руки на плечи.

– Как твоя рука?

Крячко повернул голову. Ладонь ныла, но сейчас ему хотелось говорить совсем не об этом.

– Кто это звонил?

– Один знакомый.

– И ты назвала его «милый». Ты ко всем так обращаешься?

– Ты снова хочешь меня обидеть? – Юля отступила назад, и несколько секунд они молча смотрели в глаза друг другу. Дыхание со свистом вырывалось из приоткрытых уст Завладской. – Скажи мне честно, Стасик, ты до сих пор боишься меня?

– Я давно уже ничего не боюсь, Юляша.

Он не соврал. Подари ему Юля второй такой шанс, как тогда, после выпускного, все было бы иначе. Крячко был уверен в этом.

* * *

Вторник. 12 часов 2 минуты

Савельев жил в коммунальной квартире на Пестрякова. Гуров не сумел загнать «Пежо» в заваленный снегом, давно никем не расчищаемый двор, и автомобиль пришлось оставить прижатым к обочине на проезжей части. Деревянные, рассохшиеся от влаги ворота колыхались на ветру. Скрипнули несмазанные петли, когда полковник вошел во двор. Едва ли не по колено утопая в рыхлом снегу, он подошел к дому, поискал глазами звонок и, не обнаружив такового, постучал кулаком в дверь. Никто не ответил. Из недр дома не доносилось ни звука. Гуров постучал еще раз, но ответом ему по-прежнему была гробовая тишина. Полковник потянул на себя круглую, болтающуюся на плохо вбитых гвоздях ручку, и дверь поддалась. Он заглянул внутрь. Его взгляду предстала уходящая вверх широкая лестница, выкрашенная в отталкивающе-красный цвет.

– Есть кто-нибудь дома? – призывно выкрикнул Гуров, переступая порог и закрывая за собой дверь.

Ему показалось, что слух уловил какой-то отдаленный невнятный шорох, но в целом дом хранил молчание. Полковник стал неторопливо подниматься вверх по лестнице. Площадка, которой она заканчивалась, была довольно-таки тесной и не имела окон. По правую руку располагалась тяжелая дубовая дверь, а слева на небольшом выступе стояла грязная литровая банка, наполовину наполненная смятыми окурками. Гуров постучал в дубовую дверь и, как и прежде, не получив ответа, толкнул ее от себя.

– Я хотел бы видеть Павла Савельева, – возвестил он, обращаясь в пустоту захламленной общей кухни с прикрытым замызганной клеенкой столом в центре. – Полковник Гуров. Уголовный розыск.

В грязную ржавую раковину из плохо закрытого крана капала вода. Рядом возвышалась гора немытой посуды. Переполненное мусорное ведро, большую часть которого занимали пустые бутылки из-под дешевой водки. На залапанном пальцами окне, которое, судя по всему, никто и не думал мыть с позапрошлого года, не было штор, однако рассмотреть через него двор не представлялось возможным. В глубину квартиры из кухни уходил длинный неосвещенный коридор. На всякий случай Гуров расстегнул пальто, обеспечивая себе быстрый доступ к висевшему в наплечной кобуре «штайру», и шагнул в коридор. Три двери уходили в трех разных направлениях. Направо, налево и одна прямо в дальнем конце коридора. Полковник остановился, привыкая к окутавшему его полумраку.

– Павел!

Теперь уже совершенно точно в правой от Гурова комнате обозначился какой-то звук. Тихая возня, затем предательский скрип половицы и... вроде как шепот? Или показалось. Гуров на секунду пожалел, что сразу известил о своей причастности к уголовному розыску.

– Павел! – еще раз позвал он и, не получив ответного отклика, уже без лишних колебаний ударил ногой в дверь комнаты направо.

Практически сразу, едва та распахнулась, в Гурова полетела бутылка. Полковник отклонился, и она врезалась в стену за его спиной. Не разбилась, а с глухим стуком приземлилась на старенькую истертую ковровую дорожку. В дверном проеме мелькнула невысокая коренастая фигура, рыбкой нырнувшая вправо, после чего кто-то громко и витиевато выматерился.

– Уголовный розыск! – хлестко, как выстрел, произнес Гуров. – Лечь на пол и сложить руки на затылке. Любое сопротивление только усугубит положение. Это серьезная статья.

– Да иди в сраку, придурок!

На центр комнаты так, чтобы его было видно из дверного проема, вышел мужчина в семейных трусах темно-красного цвета и в наполовину заправленной в них клетчатой рубашке. Мокрые слипшиеся волосы торчали в разные стороны. Под правым глазом лиловый трехдневный синяк. В руках мужчина сжимал еще одну бутылку водки, но эта, в отличие от брошенной в Гурова, не была пуста. В ней еще плескалось что-то около ста граммов. Никакого другого оружия у хозяина комнаты не было, а потому Гуров посчитал излишним доставать «штайр» из кобуры. С маленьким тщедушным хануриком, состояние которого было весьма далеким от нормального, он и так сумеет справиться.

– Ты Савельев? – только и спросил полковник.

– Ну, я. – Мужчина угрожающе поднял бутылку на уровень плеча. Водка потекла из горлышка на его правую, покрытую густыми черными волосами ногу. – А тебе чего надо, козел?

– Не советую тебе так разговаривать с представителем власти. – Гуров все еще держал себя в руках. – Особенно со мной. Я могу и разозлиться. Но на первый раз я готов сделать вид, что не слышал твоих слов. Опусти свою бутылку, и мы поговорим. По-хорошему...

– Да клал я на тебя. – Взгляд у Савельева был совсем остекленевший. – Еще я со всякими козлами не разговаривал по-хорошему.

– Ну, смотри, – Гуров повел плечами. – Я тебя предупреждал.

Он шагнул вперед, переступая порог комнаты, но в этот момент некто, прятавшийся за открытой дверью, прыгнул полковнику на спину, а на горле туго затянулся шнурок от ботинка.

– Держи его, Колян! – возбужденно заорал Савельев. – Щас я ему покажу!

Он ударил бутылкой о край стола, и та мгновенно превратилась в опасное холодное оружие, в просторечье именуемое «розочкой». Осколки посыпались к ногам Савельева. Из горла вырвалось нечто напоминающее боевой клич индейцев, и Павел стремительно рванулся вперед, целясь острыми гранями Гурову в грудь. Полковник проворно увернулся, и Савельев пронесся мимо. Споткнулся о низенький порожек и во всю длину растянулся поперек коридора. Однако «розочку» из рук не выпустил и даже каким-то чудом умудрился в падении не поранить самого себя. Его сообщник и собутыльник по имени Колян продолжал, как клещ, висеть на спине Гурова. Полковник поднял руки и, в двух местах ухватившись за врезавшийся ему под кадык шнурок, резким стремительным движением разорвал его пополам. Чувствуя, что проигрывает это сражение, Колян в приступе отчаяния, как пес, вцепился Гурову в воротник пальто и стал дербанить его, раскачивая головой из стороны в сторону. При этом то ли от бессилия, то ли, напротив, рассчитывая нагнать на противника излишнего страха, он громко рычал. Гуров попытался его сбросить, но Колян вцепился намертво. Через пару секунд оставив в покое воротник, он укусил Гурова за ухо.

– Мать твою!

Доведенный до рассерженного состояния, полковник со всей силы впечатал Коляна в стену позади себя. Характерный звук известил его о том, что «клещ» приложился к бетонному перекрытию затылком. Зубы на мочке уха разомкнулись, тело Коляна обмякло, и он медленно сполз с Гурова бесчувственный тряпичной куклой. Полковник оглянулся на него. Такой же забулдыга, как Савельев, только одет в застиранные брюки и старенький зеленый пиджак. Под воротом розовой рубашки болтался небрежно повязанный широкий галстук.

Пока Гуров расправлялся с Коляном, отправив его в итоге в бессознательное забытье, Савельев успел подняться на ноги. Он снова ворвался в комнату, безумно вращая большими глазами и держа «розочку» прямо перед собой.

– Брось это, – приказал ему Гуров.

Савельев его не послушал. Наоборот, он снова закричал, подбадривая самого себя, и ринулся в атаку. Гуров опять уклонился, но на этот раз, вместо того, чтобы пропустить противника мимо, проворно перехватил его за кисть, сжимавшую разбитую водочную бутылку. Завернул руку за спину и провел болевой прием. Павел, вскрикнув, выронил «розочку», а Гуров ударил его носком ботинка под зад. Получив необходимый заряд инерции, Савельев перелетел почти через всю комнату и приземлился рядом с бесформенным пружинным диваном. Его собутыльник оставался неподвижен. Гуров достал из кармана пальто мобильник и набрал номер одного из своих коллег в Главном управлении, майора Цаплина.

– Лев Иванович! Рад, что вы позвонили. – Майор всегда слыл человеком сверх меры жизнерадостным. – Полковник Крячко уже озвучил мне задачу с этим Щетининым. Я уже выяснил и как раз собирался ему звонить. Щетинин был выпущен по УДО около года тому назад. Ясное дело, что там далеко не все так чисто, как кажется. Кто-то кому-то подмазал, и вот – пожалуйста. Особо опасный преступник Валет на свободе, он член общества, работает сейчас в службе охраны в «Эдельвейсе». И знаете, чем занимается этот фонд «Эдельвейс»?..

Гуров и поздороваться не успел с майором, как тот выдал ему всю эту обширную тираду. Полковник предпочел осадить его, едва в монологе образовалась незначительная пауза.

– Сейчас это неважно, Яша. У меня к тебе поручение.

– Да, конечно, – живо откликнулся тот. – Какое? Для вас, Лев Иванович, я готов на любые подвиги. Вы же знаете...

– Направь-ка наряд по адресу: Пестрякова, дом шестьдесят три. Я сейчас тут, и у меня есть два интересных кадра. Минут за пятнадцать управишься?

– На Пестрякова. – Цаплин прикинул что-то. – Минут за десять управлюсь, Лев Иванович. Ждите.

Гуров выключил телефон.

– Может, теперь поговорим? – предложил он растянувшемуся на полу Савельеву.

Тот с трудом приподнялся на локтях, обвел комнату мутным взглядом, но в итоге сумел-таки сфокусировать его на возвышавшемся, как скала, полковнике. Губы Савельева дрогнули и презрительно скривились.

– Пошел ты! – Для усиления впечатления он сплюнул на пол, не задумываясь над тем, что находится в собственной квартире. – Я же сказал, что мне не о чем с тобой разговаривать. Чего ты хочешь? Воспитательную работу провести? Ни хрена не выйдет. Зря только время потеряешь. А если хочешь арестовать меня, та это пожалуйста – валяй. Хватай, тащи меня в камеру, мусор. Один черт, терять мне уже нечего. А суку эту я все равно замочу. Обязательно. Рано или поздно замочу. Не сейчас, так когда из тюрьмы выйду. Не жить ей... Врубаешься, мусор?

– Какую суку? – прищурился Гуров.

До сих пор память вроде бы никогда не подводила полковника, и он готов был поспорить, что ни словом не обмолвился Савельеву о цели своего визита. Как же тот догадался? Не ясновидящий же он в самом-то деле...

– Завладскую, вот какую суку!

Павел подтянул ноги, сел, потер вывернутую полковником руку и растерянно уставился на находящегося в бессознательном состоянии приятеля. Ощупал на себе зачем-то трусы и стал неторопливо подниматься во весь рост, опираясь рукой на диван.

Гуров многозначительно хмыкнул:

– И откуда же ты, Павел, знаешь, что я приехал к тебе по этому самому поводу? Из-за Завладской?

– А меня предупредили. – Савельев кивнул на одиноко стоящий на подоконнике старенький телефонный аппарат. – Понял? Мир не без добрых людей, оказывается...

– Кто предупредил?

– Неважно кто, – отмахнулся тот. – Предупредили, и все. Давай, цепляй на меня наручники, мусор. Если, конечно, сумеешь взять меня, – добавил Савельев, обнажая редкие гнилые зубы.

Пошатываясь, он сместился в сторону, нагнулся, едва удерживая равновесие, и ухватился пальцами за ножку стула. Вскинул свое новое импровизированное оружие над головой. Висевшие до этого на спинке стула брюки, пиджак и галстук полетели на пол. Полковник невозмутимо взирал на действия некогда хорошего, наверное, специалиста в своей области, а ныне опустившегося забулдыги.

– Не могу понять одного, – спокойно произнес он. – Почему такая лютая ненависть к Завладской?

– А ты не понимаешь? – Савельев для удобства взялся за ножку стула двумя руками. – Работа в больнице была для меня последним средством к существованию.

– Чтобы было, что пропивать, – ввернул Гуров.

– А даже если и так, то что? – вызывающе вскинул голову Павел. – Это мое личное дело. Я же ни в чью жизнь не лезу. А эта сука просто взяла и дала мне пинка под зад, будто она имеет на это какое-то право. Будто в ее власти распоряжаться жизнями простых людей. Тоже мне королева, мать ее! И, главное, ни за что уволила-то. – В голосе у него появились плаксивые нотки. – Я никогда не брал никаких взяток. Родственник отблагодарил, от души, а она... Эх, бля! Я понимаю, ей-то кайфово живется. Знай, греби себе деньги лопатой. Зарплата приличная, отправка детей за границу...

– Какая отправка детей? – Гуров удивленно вскинул брови.

– А вы будто не знаете, – усмехнулся Савельев. Он устал стоять со вскинутым вверх стулом и опустил его. Однако пальцы по-прежнему крепко сжимали деревянную ножку. – Они же вроде как бизнес наладили с детским фондом «Эдельвейс». Отправляют за рубеж детей, от которых матери отказываются еще до родов. Приличная деньга, наверное, выходит. На хрена же ей, спрашивается, при такой лафе еще и взятки брать. Вот она и не берет, ясное дело. А другим как жить? Ей на это глубоко насрать. Верно я говорю?

Полковник задумчиво потер квадратный подбородок. Что-то щелкнуло в его сознании. Участие Завладской в солидном бизнесе, связанном с усыновлением детей за границей, его немало заинтересовало. Полковнику уже приходилось слышать о том, как иногда нечисто обстоят дела в подобных детских фондах. В недавнем прошлом было раскрыто несколько таких грязных дел, в которых обнаружилось столько мерзкого и гадкого, что и говорить об этом не хотелось. Гуров лично не принимал участия в тех расследованиях, но в общих чертах был в курсе.

Что это за фонд «Эдельвейс»? Стоп! Что там говорил про Щетинина Цаплин? Валет работает в службе безопасности фонда. Интересно... Очень интересно.

Гуров и сам не мог объяснить, с чего вдруг у него родились такие подозрения. Ну, сотрудничает больница с детским фондом, и что такого? В конце концов, в этом нет ничего противоестественного. А Щетинин... Так это только оправдывает его присутствие на празднике в больнице, о котором говорил Стас. Тем более что убийца-то – вот он, стоит перед ним. Савельев сам только что открыто заявил о своем намерении убить Завладскую... И вдруг Гуров понял. Понял, в чем была нестыковка. Письмо! При всей своей агрессии и жажде отмщения Савельев чисто психологически не вписывался в образ человека, который стал бы посылать Завладской письмо с предупреждением. В крайнем случае он написал бы его от руки, в приступе белой горячки, например, но аккуратно вырезать буквы из газеты, а затем наклеивать их на бумагу... Это уже явно не для него. Гуров решил проверить свою догадку.

– Понятно, – протянул он. – А зачем ты отправил Завладской письмо с угрозой?

– Чего? – Павел непонимающе заморгал глазами. – Какое письмо? С какими угрозами? Ты чего несешь, мусор?

С улицы донесся звук приближающейся сирены, который смолк только в непосредственной близости от дома Савельева. Тому моментально все стало ясно. Он вновь вскинул стул и, как разъяренный бык во время фиесты в Помплоне, бросился на Гурова. Полковник нырнул под летящий стул и кулаком ударил Савельева в живот. Тот сложился пополам, выронил свое грозное оружие, бухнулся на колени и зашелся в безудержном кашле. Гуров отшвырнул стул ногой. У стены, постанывая, зашевелился Колян. Полковник заложил руки в карманы пальто.

По лестнице застучали гулкие шаги, затем распахнулась дубовая дверь в общую кухню, а еще секунду спустя из полумрака коридора выплыло улыбающееся лицо майора Цап-лина. Он вошел в комнату, присвистнул и отступил в сторону. Следом за ним в помещение ворвались трое милиционеров с автоматами.

– А у вас тут весело, Лев Иванович, – сказал Цаплин.

– Обхохочешься.

Гуров молча указал милиционерам на двух лежащих на полу мужчин. Те живо поставили их на ноги без особых церемоний и вывели из комнаты. Гуров с Цаплиным вышли следом.

Снегопад прекратился, но стянувшиеся на небосклоне хмурые тучи свидетельствовали о том, что это временное явление. В самом скором времени он снова возобновится. Сквозь болтающиеся на скрипучих петлях ворота Гуров видел, как в милицейский «бобик» затолкали сначала Савельева, а затем окончательно пришедшего в себя Коляна, фамилии которого полковник так и не узнал. Сотрудники правопорядка действовали спокойно, уверенно и сноровисто. Ни одного лишнего движения. За задержанными закрыли дверцы, затем милиционеры сами разместились в машине.

– А где полковник Крячко? – поинтересовался остановившийся рядом с Гуровым Цаплин, зябко кутаясь в старенький пуховик.

– Он в другом месте. Но по тому же делу.

– Ну а эти ханыги, – майор кивнул головой в сторону тронувшегося с места «бобика». – Они и есть те, кого вы искали?

– Боюсь, что нет, Яша, – тяжело вздохнул Гуров. – Лучше расскажи-ка мне теперь, что ты там накопал на Щетинина.

* * *

Вторник. 12 часов 32 минуты

– Добрый день. У вас заказан столик?

– Меня ждут.

Лобанов, не глядя, сбросил пальто на руки остановившегося в почтении у него за спиной седого гардеробщика и, оставшись в одном твидовом костюме, прошел через зал к дальней кабинке, отгороженной красной портьерой. Девушка в пестром халате, являвшемся традиционным одеянием в ресторане восточной кухни, не последовала за Ильей. Было видно, что клиент и сам знает, куда идет. Лобанов на ходу снял с рук перчатки и, сложив их пополам, протолкнул в боковой карман пиджака. Белый шарф остался болтаться на его шее. Он отдернул портьеру и вошел в кабинку.

Доронин сидел за накрытым на двоих столиком, ловко орудуя китайскими палочками. Слегка полноватый, розовощекий, с большими, настолько выразительными глазами, будто ежедневно подводил их тушью. Рядом с ним сидела молоденькая густо накрашенная блондинка с пухлыми чувственными губками. Забросив одну ногу на другую, что позволяло в полной мере оценить стройность их обеих, девица обнимала Доронина за шею и что-то ласково щебетала ему на ухо. Свободной рукой она скользила при этом по его штанине, пробираясь все выше и выше к заветному месту.

При появлении Лобанова Доронин поднял голову и открыто улыбнулся гостю. Девица не спешила отстраниться, но мужчина сам отбросил ее руки. Она обиженно надулась. Глава детского фонда «Эдельвейс» Альберт Николаевич Доронин был в городе фигурой заметной и влиятельной. Казалось, у него было все, о чем только может мечтать мужчина в его возрасте. Деньги, уважение, полезные связи. Однако Доронин не чувствовал себя по жизни вольготно, и только единицы знали о том, насколько наигранными были его вечная жизнерадостность и неиссякаемый оптимизм. К уголовной ответственности Альберт никогда не привлекался, хотя еще по молодости у него была возможность загреметь в места не столь отдаленные, но суда удалось избежать лишь благодаря тому обстоятельству, что подельник Доронина, Лобанов, взял всю вину на себя и тем самым прикрыл товарища. Альберт остался перед Ильей в неоплатном долгу и постоянно жил в скрытом страхе, что старый приятель в какой-то момент жизни обязательно выставит ему счет. Он боялся его. И Лобанов об этом догадывался, невзирая на тщетные попытки Доронина не показывать слабину.

– А, привет! – Альберт опустил палочки на специальную фарфоровую подставку и потянулся рукой за фужером красного вина. – Присаживайся. Как дела? Как все прошло? – И добавил, уже обращаясь к девице: – Иди прогуляйся, детка.

Маленькая смуглая официантка в таком же восточном наряде, как и девушка у входа, заметив прибытие нового клиента, попыталась пройти следом за ним в кабинку, но Лобанов бесцеремонно задернул портьеру перед самым ее носом. Размалеванная блондинка поспешно ретировалась. Лобанов не удостоил ее даже взглядом. Расстегнув пиджак, он расположился на диванчике напротив Доронина. Приглушенное освещение не позволяло Альберту разглядеть выражение глаз товарища. Практически все лицо Лобанова погрузилось в тень.

– Никак, – мрачно произнес он, доставая из кармана сигареты. – Завладскую я так и не видел. И не дозвонился до нее. Готов поспорить, Альберт, что эта сучка скрывается от нас. Она спряталась, забилась в нору...

– С чего вдруг? Она же...

– Да-да, я понял. – Лобанов небрежно отмахнулся. – Я знаю все, что ты хочешь сказать, Альберт. Она же сама звонила и забивала мне стрелку. Верно. Только потом она красиво схиляла, а вместо нее нарисовался ушлый мент. Это он брал трубку в ее кабинете, когда я звонил.

– Откуда ты знаешь?

– Аникеева сказала. Я же тебе говорил, предчувствия никогда меня не обманывают.

Доронин важно выпятил нижнюю губу. Отставил фужер, так и не пригубив из него вина, и выжидательно уставился на собеседника, рассчитывая на продолжение повествования. Лобанов сам всегда выдвигал конструктивные предложения, а Доронину только оставалось одобрять или не одобрять их. Как правило, он предпочитал первый вариант, но старался при этом, что называется, держать марку.

– Дело принимает нежелательный оборот, Альберт. Очень нежелательный. – Лобанов пристроил во рту сигарету и щелкнул зажигалкой. – Поначалу у меня вообще была мысль свернуть все. К черту этих баб! Что, мы другого источника не найдем, что ли? А они пусть сами кувыркаются в своем дерьме... Но потом я передумал. Терпеть не могу отступать.

– И что решил? – осторожно ввернул Доронин.

– Как я понял, мент этот, Аникеева назвала его полковником Гуровым, просто знакомый Завладской. – Лобанов глубоко затянулся. – Думаю, никто за ним реально не стоит. Копает он себе потихонечку, и хрен с ним, пусть копает. Особо близко мы его ни к чему не подпустим. Просто надо держать ухо востро. Звякни Валету, скажи, если легавый сунет свой длинный поганый нос в «Эдельвейс», пусть ему там организуют достойную встречу. Более того... – Илья криво усмехнулся. – Его стоит слегка пугнуть.

– Мента?

– Конечно, мента. Кого же еще? Пошукай по своим каналам, узнай, кто он такой, где бывает, и люди Валета организуют на него маленькое покушение. Желательно прямо сегодня, Альберт. Мочить его пока излишне, а вот заставить призадуматься – самое то. Пусть не лезет, куда не надо.

Доронин запустил руку в густую светлую шевелюру и сделал несколько энергичных движений ото лба к макушке. Обычно идеально уложенная волосок к волоску прическа растрепалась.

– Это можно сделать, – задумчиво произнес он, с тоской посмотрев на недоеденную им утку по-пекински. К тому моменту, когда Лобанов уйдет, фирменное блюдо ресторана совсем уже остынет. – Только я не понял, зачем это нужно, Илья. Мент до нас еще не добрался, и неизвестно, доберется ли вообще, а мы заранее собираемся его разозлить. Вроде как сами привлечем к себе лишнее внимание. Разве нет?

– Черт возьми, Альберт! – Лобанов нервно дернул рукой, и столбик пепла, сорвавшийся с кончика его сигареты, упал на белую скатерть. – Включи мозги наконец. У тебя полностью отсутствует перспективное мышление? Ты думаешь, этому Гурову потребуется много времени на то, чтобы дознаться о деятельности нашего фонда? Да сама Завладская расколется, едва он прижмет ее к стенке. Или затащит в койку. Ты ведь в курсе, как она падка до этого дела?

– Ей и самой известно далеко не все. – Доронин попытался реабилитировать себя в глазах собеседника.

– Откуда ты знаешь? С ее слов? Я уже сто раз говорил тебе, Альберт: не нужно считать кого-то глупее себя. Лично я намерен прямо сейчас наведаться к Завладской.

– А если она не дома?

– А где ей еще быть? – Сделав несколько быстрых глубоких затяжек, Лобанов погасил сигарету в девственно чистой пепельнице. – А ты не тяни время и звони Валету. Я не буду один кувыркаться в этой карусели. Лады?

– Лады, – согласно кивнул Доронин и, заметив, что Лобанов поднимается с диванчика, поспешно предложил: – Может, перекусим? Чего ты гоняешься на голодный желудок. А я прямо при тебе и позвоню Валету.

Лобанов окинул взглядом стол. Действительно, в последний раз он ел лишь ранним утром, а расположенные перед ним яства выглядели очень аппетитно. Однако, наткнувшись глазами на китайские палочки, Илья презрительно скривился:

– Я не умею пользоваться этими ветками. Нормальных, человеческих, приборов тут нет?

– Могу попросить для тебя вилку. И закажешь, что хочешь.

Лобанов взглянул на часы. Он чувствовал, что время поджимает, а в отличие от старого приятеля, бывший уголовник ставил дело выше насыщения собственного желудка. В целом ему даже претил весь образ жизни Доронина. Порой Илья сожалел о том, что когда-то прикрыл задницу друга и отмотал срок за них обоих в гордом одиночестве. «Академия» пошла бы Альберту на пользу. Возможно, он тогда бы почаще включал голову и поменьше проводил времени с телками в ресторане или за своими излюбленными шахматами.

– Позже перекушу, – бросил он.

Застегнув пиджак, Лобанов стал надевать перчатки. Доронин наблюдал за его действиями и машинально подумал о том, что, как и в момент приветствия, дружеского рукопожатия не будет. Подобная манера при встречах и расставаниях была не в стиле Лобанова. Однако Альберт счел необходимым тоже подняться из-за стола. Холодную утку он уже все равно есть не станет, и, когда вернется Марина, придется ограничиться только вином и десертом. Обед был безнадежно загублен.

– Да, и что касается самого тебя, – снисходительно произнес Лобанов, поднимая глаза на шефа. – Если будешь общаться с легавыми, старайся вести себя естественно. Не суетись. Предложи сыграть в шахматы, например. И, главное, не зевай. Любой нормальный психолог, а менты – это в первую очередь психологи, без особого труда поймет, что это у тебя нервное.

– Я учту. – Доронин был задет за живое, но постарался не подать виду. В эту самую секунду ему и захотелось зевнуть. Он сдержал себя. – А ты особо не лихачь, Илюха. Наломаешь, не дай бог, дров, как в прошлый раз...

Лобанов подозрительно посмотрел на него, но решил воздержаться от лишних комментариев. По-братски похлопав Доронина по плечу, он сдвинул портьеру в сторону и вышел из кабинки.

* * *

Вторник. 12 часов 49 минут

– Чем занимается этот фонд? – Гурову показалось, что он ослышался.

Все это время Цаплин излагал, как по писаному, собранную по «Эдельвейсу» информацию. Он занял пассажирское место в «Пежо» рядом с Гуровым и старательно отмахивался от табачного дыма. В отличие от полковника, майор никогда не курил и вообще очень педантично относился к собственному здоровью. Хотя такое отношение не было личной инициативой самого Цаплина. Оно было продиктовано его женой. Майор постоянно ходил с компактным металлическим термосом, куда каждое утро супруга наливала ему какую-то заваренную траву, и делал определенное количество глотков строго по часам, он периодически смазывал виски разными тибетскими маслами, а в кармане брюк неизменно таскал с собой одну или даже две иголки ипликатора Кузнецова, чтобы в нужный момент поколоть ими подушечки пальцев для снятия стресса. Все это тоже придумала жена майора, что служило постоянным предметом насмешек со стороны коллег Цаплина. Но он никогда не обращал особого внимания на их безобидные уколы.

– Вы меня совсем не слушали, Лев Иванович? – Он достал из внутреннего кармана пуховика термос и стал скручивать крышку.

– Да нет, я слушал, Яша. Более того, я все прекрасно понял. – Гуров выбросил окурок за окно, и тот мягко приземлился в большой пушистый сугроб. – Усыновление и удочерение детей за границей, когда от них тут безнравственно отказались родные мамаши... Дело очень нужное и, я бы даже сказал, благородное. Меня не сильно удивит даже тот факт, что «Эдельвейс» тесно сотрудничает с первой городской больницей, а в частности, с отделением Завладской. Думаю, на поверку так и окажется. Ничего криминального. Вроде бы...

– Но... – подхватил мысль полковника младший по званию товарищ. Он сделал несколько мелких неторопливых глотков отвратительно пахнущего напитка, непроизвольно заставив Гурова поморщиться.

– «Но» – это Валет, Яша. – Полковник хлопнул себя по колену. – Вот оно самое большое «но», которое меня настораживает. Какое отношение к столь высокому благородному делу, как забота о детях, может иметь такой прожженный уголовник, как Борис Щетинин?

– Он – начальник службы безопасности «Эдельвейса», я ведь вам уже говорил.

– Я помню. Но именно это и странно, Яша. Ты не находишь?

– Нахожу, – честно признался тот.

Термос с настойкой вновь исчез в его кармане.

– Тебе удалось выяснить, как Щетинин вышел по УДО? – спросил Гуров, слегка меняя тему разговора.

– Проверенной информации нет, Лев Иванович. Только кое-какие слухи...

– Какие?

– Щетинин состоит в родстве с тем самым Ромашовым, главой районной администрации, о котором меня также спрашивал полковник Крячко. – Цаплин никогда не пользовался никакими записями. Он обладал отличной тренированной памятью. – Первая жена Ромашова, ныне покойница, к слову, у нее был рак груди, – двоюродная сестра Щетинина. Мужчины тесно общались, можно сказать, находились в хороших, дружеских отношениях. Когда Щетинина посадили, Ромашов еще не был главой администрации. Он никем тогда не был. На заводе на каком-то работал, что ли... Могу выяснить более точно, если хотите. Так вот, я не могу точно сказать, содействовал ли Ромашов УДО Щетинина, но поговаривают, что вроде как содействовал, однако в «Эдельвейс» его устроил именно Ромашов. Это совершенно точно.

– А какое отношение к «Эдельвейсу» имеет сам Ромашов?

– Он курирует деятельность фонда. И отправка детей за рубеж – это, можно сказать, его личный вклад в данный законодательный проект, – отчеканил Цаплин.

– Кто возглавляет фонд?

– Некто Доронин. Альберт Николаевич. К уголовной ответственности не привлекался. Ни в каких криминальных связях, исключая Валета, замечен не был. Кристально чистый человек.

– Меня всегда настораживали кристально чистые люди, – буркнул полковник. – Как говорится, кто без греха, пусть первым бросит в меня камень. Либо ты грешишь, либо ты свои грехи скрываешь за маской благочестия.

Цаплин не понял последнего изречения Гурова, а потому посчитал, что в данном случае лучше промолчать. Полковник тоже не спешил возобновлять беседу. Он прокручивал в голове какие-то собственные мысли, и Цаплин по былому опыту работы с Гуровым знал, что рано или поздно они должны будут сформироваться в четкую, стройную версию. Ожидая решения старшего по званию, майор незаметно массировал кончик мизинца правой руки, стимулируя кровеносно-сосудистую деятельность. Этому его тоже научила супруга. Она утверждала, что нервные окончания каждого пальца отвечают за тот или иной орган и за его правильное функционирование. Цаплин был склонен верить в это.

– Значит, так, – произнес наконец Гуров, видимо, приняв какое-то решение. – Ты возвращайся в управление, Яша, и собери мне все, что сможешь, на этого Доронина. Адрес, семейное положение, друзья... В общем, все, как обычно. Изложишь в письменном виде и мне на стол. Если не успею заехать за бумагами сам, позвоню – расскажешь. Ясно?

– Считайте, уже сделано, Лев Иванович, – не без бахвальства в голосе выдал майор. – Я когда-нибудь вас подводил?

– Никогда. Ладно, хватит петушиться. Дуй.

Цаплин проворно выбрался из машины и слишком шумно захлопнул за собой дверцу. Гуров не стал наблюдать за тем, как майор, смешно взбрыкивая ногами, перебежал на противоположную сторону улицы, спеша к автобусной остановке. Достав свой мобильник, полковник набрал номер Крячко.

– У аппарата, – отозвался Станислав бодрым голосом.

– Я вижу, ты там отлично проводишь время, Стасик, – не смог сдержать своих негативных эмоций Гуров. – Не хочешь поменяться со мной ролями? А то я вспотел, как конь, гоняясь по городу и вступая в драки с пьяными анестезиологами, уволенными твоей ненаглядной красоткой.

Крячко сухо откашлялся:

– Что у тебя случилось, Лева?

– Расскажу при случае. – Гуров вывернул руль и вывел «Пежо» на проезжую часть. Со слов Цаплина он уже имел представление о том, где находится детский фонд «Эдельвейс». – Очень занимательная история. Будешь девушкам рассказывать вместо анекдотов. Ладно. Дело тут вот в чем, Стас. – Он взял наконец деловой тон. – По твоей просьбе Яша тут выяснил кое-что интересное. Я тебе пересказывать не буду – времени жалко. Оно, как ты сам знаешь, не на нас сейчас работает. Позвони ему сам – он расскажет. А потом попытай на этот счет Завладскую.

– Попытать?

Гуров услышал в трубке два коротких гудка. Затем через незначительный интервал времени еще два. Он отнял трубку от уха и посмотрел на дисплей. Вторым вызовом к нему прорывался Юрий.

– Мне звонят, Стас. Поговорим потом. – Он сбросил номер Крячко и тут же ответил новому абоненту: – Да, Юра. Что у тебя? Нашел?

– Нашел, Лев Иванович, – старого, не раз проверенного на деле информатора буквально распирало от гордости. – Чтоб я да не нашел?

– Хватит, хватит, – осадил его Гуров. – Рассказывай.

– А что рассказывать? – Звук немного ушел в сторону, видимо, из-за того, что Юрий зажал трубку плечом, но зато Гуров услышал, как пальцы с мягким щелканьем забегали по клавиатуре. – Я нашел газету, о которой вы спрашивали. Действительно, называется «Харьков таймс». Придумают же... От шестнадцатого января сего года. Она передо мной на экране, но тут куча разных статей. Какая вам нужна, Лев Иванович? Спорт, недвижимость, политика?..

– Политика? – Гуров задумался. Он и сам не знал, что именно ищет. – Может, и политика, Юра. А криминальная сводка есть?

– Есть и криминальная.

Полковника осенило. Он решил выстрелить, что называется, наудачу, но чем черт не шутит.

– Что-нибудь про больницы. Родильное отделение. Есть?

Пальцы Юрия снова пробежались по клавиатуре, а уже через пару секунд Гуров услышал, как информатор удивленно присвистнул.

– Как в воду смотрите, Лев Иванович, – сказал он. – Есть в криминальной сводке статья про родильное отделение восьмой харьковской горбольницы. То есть не совсем статья, а заметка небольшая.

– Что там?

От волнения на лбу у полковника выступила легкая испарина. Он перестроил «Пежо» в правый ряд, где движение было менее интенсивным, и немного сбросил скорость. Ужасно захотелось закурить, но руки были заняты, и Гуров подавил это желание.

– Зачитываю. – Юрий прочистил горло и начал: – «На скамье подсудимых оказались два медика – два гинеколога и бывший главврач восьмой горбольницы Т. И. Минаева. Обвиняемые находили среди рожениц потенциальных «отказниц», а затем продавали младенцев в Канаду на органы по четыре тысячи долларов за каждого. Подсудимые обвиняются по статье 127.1 УК РФ, предусматривающей наказание до двадцати пяти лет лишения свободы. В связи с деликатностью вопроса дело слушается за закрытыми дверями. И как стало известно специальному корреспонденту...»

Он продолжал читать, но дальнейший ход статьи не имел для Гурова такого уж существенного значения. Все и так было понятно. И интерес к этому материалу «Харьков таймс» со стороны Завладской полковнику совсем не нравился. И сотрудничество первой горбольницы с «Эдельвейсом» тоже. Возможность совпадения Гуров исключал. Он машинально прибавил скорость.

* * *

Вторник. 13 часов 20 минут

Дверь в спальню Завладской была приоткрыта настолько, что сидящий в центральной зале на диване Крячко имел прекрасную возможность видеть половину запорошенного снегом окна и расположенный вдоль ближней стены голубенький комод. На полу, привалившись спиной к комоду, сидел большой игрушечный кот. Он весь был черного цвета, за исключением кончика хвоста и незначительного по площади треугольника на груди. Эти участки у кота были белыми.

– Ты думаешь, «Эдельвейс» может иметь отношение к сегодняшнему письму? – откликнулась Юлия из недр спальни.

– А ты сама-то как думаешь? – Стас взял в руки пульт от телевизора, покрутил его, но затем положил обратно на стеклянный столик, поддерживаемый металлическими намагниченными ножками. – Не может?

– Вообще-то, если честно, Стасик, у меня уже мелькнула такая мысль. Тогда, в кабинете, как только я получила это злосчастное письмо, и позже, когда я пыталась проанализировать для себя ситуацию, но...

– Но? – поторопил ее Крячко.

Завладская вышла из спальни и прикрыла за собой дверь. И игрушечный кот, и комод, и половина окна скрылись из поля зрения полковника, зато теперь он мог прекрасно видеть саму женщину. Переодевшись, Юля появилась перед ним в легком домашнем халатике кристально белого цвета, едва прикрывающем колени. На талии туго затянутый поясок. Роскошные белокурые волосы по-прежнему свободно спадают на плечи. Крячко сглотнул появившийся в горле ком и поднялся Завладской навстречу. Она остановилась возле камина и оперлась рукой на конусообразный колпак.

– В этом бизнесе замешаны деньги, Стасик. Большие деньги, скажу тебе по секрету. А деньги – это своего рода мотив. Тебе ли об этом не знать? Ты же сыщик. Однако я склонна считать, что выгодна для «Эдельвейса» живой, нежели мертвой. Зачем им меня убивать? Это же все равно, что отрубить голову курице, несущей золотые яйца.

Крячко скрестил руки на груди и буквально титаническим усилием воли заставил себя оторвать взгляд от голых ног Завладской и поднять его выше, на уровень лица.

– Ну а насколько законен этот ваш бизнес? – спросил он. – Что, если они решили избавиться от тебя, как от опасного свидетеля?

– Да какого там свидетеля, Стасик! О чем ты говоришь? – Юля небрежно взмахнула рукой, но полковник заметил, как при этом она быстро потупила глаза. – Все вполне законно. И я даже считаю, что это очень благородное дело. По отношению к детям. В нашей стране каждая четвертая женщина отказывается от рожденного ею чада... Это уже статистика. Поверь, я знаю, о чем говорю. Я уже больше двадцати лет работаю в этой области. И что происходит с теми детьми, от которых отказываются? Детские дома со скудным финансированием и призрачная надежда на то, что кто-нибудь когда-нибудь решится их усыновить или удочерить. И если кому-то везет, Стасик, то это меньшинство. А тут... Детей отправляют за рубеж, где их ждет благополучное и безбедное существование в надежных, крепких семьях тех, кто просто не в состоянии завести собственных отпрысков...

– Ты уверена?

– Конечно, уверена. «Эдельвейс» – серьезный фонд, поддерживаемый районной администрацией. Я ведь говорила тебе о Ромашове?

– Говорила. – Крячко прошел к барной стойке, взгромоздился на табурет и тем самым оказался к Завладской спиной. Выудил из лежащей перед ним пачки сигарету. – Только меня очень настораживает тот тип, обнимающий тебя на фотографии...

– Перестань!..

– Я не ревную. Мой коллега выяснил, что Борис Щетинин по прозвищу Валет, в прошлом не единожды привлекавшийся к суду за убийство, в настоящий момент занимает должность начальника службы безопасности фонда.

– И что? – Завладская подошла к нему сзади, и Крячко затылком ощутил ее горячее дыхание.

– Его личность не очень вяжется с заботой о детях, и, когда ты говоришь, что... – Станислав не закончил начатой фразы. Он прищурился и опустил в пепельницу только что прикуренную сигарету. – К тебе гости, Юляша. Ты знаешь, кто это?

Завладская тоже бросила взгляд в круглое окно, в которое смотрел Крячко. Темно-зеленый «Лексус» плавно вырулил из-за поворота и, оставляя колесами глубокие борозды в свежевыпавшем снегу, подкатил к воротам. Остановился. Юля узнала машину.

– Это один знакомый, – шепотом, словно подъехавший мог услышать ее, произнесла она. – Из фонда. Я не хочу сейчас с ним встречаться. Сделаем вид, что никого нет. Ладно?

– Не будешь ему открывать?

– Нет.

– А кто он такой?

– Он вроде как управляющий в фонде. – Завладская замялась и поплотнее запахнула ворот своего легкого халатика. – Или что-то в этом роде. Во всяком случае, я имею все дела именно с ним. Подписание договоров, деньги...

– Фамилия у этого человека есть? – Стас машинально оглянулся назад, где возле обеденного стола на высокой спинке стула остался висеть его пиджак. Под ним скрывалась и наплечная кобура с табельным оружием.

– Лобанов. Илья Романович Лобанов.

Водительская дверца «Лексуса» отворилась, и Лобанов вышел из салона. В длинном темном плаще и без головного убора. Снежинки, кружась в воздухе, опускались на его волосы. Во рту Ильи дымилась прикуренная сигарета. Пару минут он стоял неподвижно, глядя на дом. Затем Крячко заметил, как Лобанов опустил глаза и внимательно присмотрелся к возможным следам на подъездной дорожке. Несколько раз глубоко затянулся, а затем бросил сигарету в снег. Рука в черной перчатке проскользнула между металлических прутьев калитки и отодвинула язычок замка с внутренней стороны.

– Я с ним поговорю. – Полковник решительно слез с табурета.

– Не надо, Стасик. – Тонкие нежные пальчики Завладской сомкнулись у него на запястье. – Черт с ним! Он убедится, что меня нет дома, и уедет. Я потом ему позвоню.

– Чего ты боишься? Я же рядом.

– Я не боюсь. Просто не хочу сейчас говорить с ним.

Лобанов не стал закрывать за собой калитку. Ступая по засыпанной снегом дорожке, он неторопливо двинулся к дому, продолжая оглядываться по сторонам. Взошел на крыльцо и вдавил пальцем кнопку электрического звонка. Крячко почувствовал, как дрогнула рука Завладской. Секунд через двадцать, не получив ответа, Лобанов позвонил еще раз. Юля стояла неподвижно и продолжала удерживать Станислава. Лобанов подергал ручку двери. Сердце Завладской бешено стучало.

– Пусти, – негромко произнес Крячко.

Она отрицательно покачала головой. Он постарался мягко высвободить из ее захвата свою кисть, но Юля только сильнее стиснула пальцы. Лобанов отступил на два шага назад и достал из кармана плаща мобильник. Быстро набрал номер и приложил трубку к уху. Зазвонил телефон Завладской. Зазвонил громко и, благодаря вибрации, начал перемещаться по мраморной стойке, будто живой гигантский жук.

– Черт! – Юля застонала.

Через окно Крячко видел, что Лобанов услышал мелодию телефона вызываемого им абонента. Отключив связь, Илья бросил свой мобильник обратно в карман и тут же вместо телефона в его правой руке появился пистолет. Прицелившись, он выстрелил в дверной замок. Затем еще раз, и еще... Завладская вскрикнула. Крячко выдернул руку из ее руки. На этот раз настолько резко, что она не сумела противостоять ему. Не более двух секунд Станиславу потребовалось на то, чтобы дойти до стула, на котором висел пиджак. Быстрым движением он сбросил его на пол, а левой рукой уже выдергивал из кобуры пистолет. Порезанная стеклом правая ладонь еще причиняла Крячко боль, но он одинаково хорошо мог стрелять как с той, так и с другой руки. Лобанов всадил еще одну пулю в дверной замок. Почему-то ему не приходило в голову обойти дом и предпринять атаку со стороны любого из окон. Крячко решил воспользоваться этой недальновидностью противника.

Крадучись, но не теряя при этом взятый изначально ритм, Станислав переместился к окну, повернул вниз золотистую ручку и бесшумно потянул на себя фрамугу. Морозный ветер ударил полковнику в лицо. Снежинки заметались по подоконнику.

– Открывай, сука! – громко крикнул Лобанов, и до слуха Крячко донесся звук передергиваемого затвора.

Стас толкнулся двумя руками, поморщившись от боли в порезанной ладони, и вспрыгнул на подоконник.

– Стасик!

Крик Завладской спутал Крячко все карты. Элемент внезапного нападения растаял как дым. Лобанов разгадал план противника и одновременно с этим понял, что, кроме Юли, в доме есть кто-то еще. Мужчина. И, возможно, не один. При всей его отчаянности и бесстрашии погибать вот так просто, за здорово живешь, Илья не собирался. Сбежав по ступенькам вниз, он резко обернулся и почти поймал на мушку обозначившегося в оконном проеме Крячко. Стас выстрелил первым, но промахнулся. Лобанов ответил двумя выстрелами, но полковник прыгнул вперед и, немного не рассчитав собственного приземления, упал на колени в снег. Позади него со звоном разлетелось одно из круглых окон. Крячко откатился в сторону и, уже опершись на одно колено, выставил прямо перед собой вытянутую левую руку с зажатым в ней табельным оружием. Фигура Лобанова мелькнула возле распахнутой калитки и скрылась за бетонным столбиком ограждения. Стас чертыхнулся. Вскочив на ноги, он рванулся вперед, по колено увязая в наметенных сугробах и чувствуя, как стремительно пропитываются холодной влагой его полушерстяные носки. Снег предательски забивался и под штанины, отчего Крячко начинало слегка потрясывать.

– Стасик, не надо! Вернись! – Голос Завладской срывался на истеричный визг.

«Вот дура!» – не удержался от мысленного комментария полковник.

Он поравнялся с крыльцом, когда Лобанов, подобно чертику, выскочил из своей засады. Выстрелил сразу, практически не целясь. Крячко бросился грудью на снег. Пуля просвистела в опасной близости от его головы. Рана на ладони вновь начала кровоточить. И без того промокший бинт из белого превратился в грязно-розовый. Стас поднял голову и дважды спустил курок. Одна из пуль чиркнула по металлической калитке. Лобанов проворно ретировался, но уже через секунду появился вновь. Крячко, как заяц, прыгнул в сторону и скрылся от глаз неприятеля за невысокой пушистой елью. Он промок до нитки, а с завидной периодичностью налетавшие с западной стороны холодные порывы ветра только усугубляли положение полковника. Раздвинув забинтованной кистью колючие голубые ветви, Крячко поймал неприятеля на мушку. Лобанов переместился к соседнему столбику, и теперь его крепкая, облаченная в стильный длинный плащ фигура располагалась на фоне «Лексуса». Крячко прицелился ему в левое бедро. И тут позади него распахнулась входная дверь.

– Стасик!

Он резко обернулся. Завладская выскочила на крыльцо в том самом белом халатике, в котором до этого расхаживала по дому, но в накинутой на плечи темно-коричневой дубленке с небольшой меховой опушкой. Беспощадный ветер тут же растрепал ее волосы.

«Дура!»

Лобанов тоже мгновенно отреагировал на появление женщины. Подстегиваемый слепой яростью, он сместил ствол пистолета в ее сторону и нацелил его прямехонько в голову Юли. Реакция Крячко оказалась на высоком уровне. Словно приведенная невидимой рукой в действие пружина, он рванулся к Завладской. Она спустилась на две ступеньки вниз, и в тот самый момент, когда Лобанов выстрелил, рассчитывая на стопроцентное поражение, Станислав дернул женщину за правую ногу и сам рухнул вместе с ней. Плотный снег и дубленка смягчили падение Завладской, но она все равно слабо вскрикнула. Пуля, выпущенная из оружия Лобанова, вонзилась в обитый пенопластом дверной косяк. Крячко накрыл Юлю своим телом. Хлопнула автомобильная дверца. Стас обернулся. Лобанов уже был в машине и одним быстрым движением запустил двигатель. Неприятель спешил ретироваться с места сражения.

Крячко вскочил на ноги и побежал к раскрытой калитке. Выбрасывая снег из-под колес, «Лексус» уносился прочь. Полковник вскинул левую руку и выстрелил вслед удаляющейся мишени. Один раз, второй, третий... Пули чиркали по корпусу автомобиля, но причинить ему серьезного вреда не могли. Крячко опустил пистолет и раздосадованно сплюнул в снег. «Лексус» скрылся за поворотом.

* * *

Вторник. 13 часов 24 минуты

«Дворники» мерно ползали по лобовому стеклу из стороны в сторону, сметая оседавшие снежинки. Гуров включил в салоне печку, ощутив пробравший его до самых костей морозный озноб. На улице явно похолодало, и, вероятно, температура за бортом «Пежо» достигла уже тридцати градусов. Если не ниже.

Полковник свернул на Тульскую, но, заметив за следующим перекрестком небольшую пробку, образовавшуюся по причине выехавшего на середину проезжей части снегоочистителя, поспешно развернулся и вырулил на Грибоедова. Таким образом путь до «Эдельвейса» увеличивался всего на пару километров, но зато Гуров рассчитывал выиграть минут пять во времени. Из головы никак не шел последний разговор с информатором. Вернее, зачитанная им по телефону статейка из «Харьков таймс». Почему эта тема так заинтересовала Завладскую, что она даже пометила себе в ежедневнике необходимость прочтения данной статьи? Насколько чиста была ее собственная совесть? Сразу после беседы с Юрием Гуров вновь связался с Цаплиным и попросил его выяснить детали прошедшего в Харькове судебного процесса по делу двух гинекологов и гражданки Т.И. Минаевой. Хотя полковник и не рассчитывал на то, что майор раздобудет информацию так быстро, как хотелось бы. Затем Гуров дважды подряд позвонил на мобильник Крячко, но Стас ни разу не откликнулся на его вызов. В трубке раздавались лишь длинные заунывные гудки. А было бы неплохо, если бы Крячко расспросил на эту тему и саму Завладскую. Гуров поймал себя на мысли, что после зачитанной Юрием статьи Юлия Владимировна уже не импонировала ему, как прежде.

Полковник в третий раз взял в руки телефон и попытался вызвать Крячко. Напарник не отвечал.

– Куда же он запропастился, черт возьми! Спать, что ли, лег?

Выслушав очередную серию длинных гудков, Гуров сбросил вызов и убрал мобильник в карман. В этот самый момент в зеркало заднего вида он и заметил, как в хвост ему пристроился черный джип «Тойота» с затемненными стеклами. Учитывая мощность внедорожника, он легко мог бы обойти «Пежо» полковника по соседней пустой полосе, но почему-то не делал этого. Это выглядело крайне подозрительно и не могло не насторожить Гурова. Он намеренно сбросил скорость, проверяя свою догадку. Джип тоже замедлил ход. Полковник нахмурился и, придерживая руль одной рукой, другой скользнул за отворот пальто. Подстраховываясь от возможных неприятностей, Гуров вынул «штайр» из кобуры и положил его на соседнее сиденье. Вновь посмотрел в зеркало заднего вида. Внедорожник двигался следом за ним как приклеенный.

Гуров повернул направо, и «хвост» проделал тот же самый маневр. Движение на этой улице было минимальным. Гуров вдавил в пол педаль акселератора и заставил «Пежо» резво устремиться вперед. Поначалу джип поотстал ненамного, всего на каких-то пару-тройку метров, и это обстоятельство еще больше не понравилось полковнику. Предчувствие не обмануло его. Словно собравшись с силами для решительного броска, джип рванул вперед, быстро настиг ускользающую жертву и жестко ударил «Пежо» массивной радиаторной решеткой. От толчка Гурова швырнуло на руль, его автомобиль завилял на дороге, но полковник уверенно вернул машине управление. Джип ударил еще раз, но теперь Гуров был готов к подобному повороту событий. Он бросил руль вправо, и удар получился скользящим. Джип стал обгонять его справа. Полковник опустил боковое стекло и взял в руки «штайр». Джип поравнялся с его автомобилем, заднее стекло наполовину сползло вниз, и Гуров заметил направленное в его сторону дуло скорострельного пистолета Стечкина. Полковник машинально припал к рулю, но этот его маневр оказался совершенно напрасным. Пули градом посыпались на крышу «Пежо». Вряд ли засевший в джипе стрелок страдал такой открытой формой непрофессионализма. Скорее всего, никто и не стремился стрелять в Гурова на поражение. Неприятель просто запугивал его, производя так называемую психическую атаку. Гуров моментально просчитал этот ход, разогнулся и, удерживая «Пежо» на прежней скорости, выстрелил в сторону внедорожника. Тот вильнул, избегая поражения, а затем резко бросился в левую сторону. Гуров нажал на тормоза, но было уже поздно. Мощнейший удар, пришедшийся на правое переднее крыло, заставил «Пежо» содрогнуться. Скрежет металла эхом заметался меж придорожных домов. Автомобиль Гурова выбросило на тротуар, и полковник лишь чудом избежал столкновения со стареньким фонарем. Стрельба из джипа прекратилась. Он тоже притормозил, развернулся на девяносто градусов и замер в таком положении. Гуров потер ушибленное о дверцу плечо. Поднял взгляд.

Кто бы ни находился в салоне джипа и какова бы ни была их численность, выходить из него никто не собирался. Противник выжидал. Гуров скрипнул зубами и решительно коснулся пальцами дверной ручки. Выйти придется ему. Он опустил ручку вниз и толкнул от себя дверцу. «Штайр» надежно покоился в правой руке. В ту же секунду из окна джипа вновь появился ствол. Грохнул выстрел, и в лобовом стекле «Пежо» образовалось аккуратное пулевое отверстие, от которого в разные стороны поползли кривые паутинки. Произвести ответный выстрел Гуров не успел. Джип неожиданно сорвался с места и без дальнейшего развития боевых действий устремился прочь. Гуров поспешно съехал с тротуара и бросился в погоню за ускользающим противником.

Учитывая погодные условия и повышенную заснеженность дорог, внедорожник находился в более выгодных условиях, нежели автомобиль полковника. Поэтому он быстро и профессионально ушел в отрыв. Гуров старался выжать из своего «Пежо» все возможное. Джип скрылся за поворотом, а когда на том же самом повороте оказался и полковник, он едва успел заметить, как машина неприятеля скользнула под арочный свод. Гуров последовал тем же путем. Миновав проездной дворик, он вырулил к заброшенной строительной площадке. Недостроенный первый этаж с местами обвалившимся кирпичом был наполовину укрыт высокими снежными заносами. Рядом возвышался неработающий проржавевший кран. По бокам метрах в десяти от крана располагались два строительных вагончика. Они и подавно едва ли не целиком были укутаны снегом, и, судя по всему, ни к ним, ни к стройке никто не приближался с середины осени. А может, и с лета.

Джип «Тойота» с тонированными стеклами стоял с левой стороны от одного из строительных вагончиков, глядя передними погашенными фарами на въехавший на площадку «Пежо» полковника. Дверцы закрыты, стекла опущены. Гуров остановил автомобиль и пару минут напряженно всматривался в контур внедорожника. Рассмотреть что-либо через густую тонировку не представлялось возможным. На крышу джипа крупными хлопьями оседал снег.

Гуров открыл дверцу и вышел из автомобиля. Взяв «штайр» на изготовку, стал медленно приближаться к джипу. Полковник готов был спустить курок в любой момент, стоило ему только заметить хоть какое-то шевеление со стороны противника. Но его не было. И Гуров продолжал приближаться. Он прекрасно осознавал, что в эту секунду является отличной мишенью для затаившегося в салоне неприятеля. Еще один шаг, потом еще один. Расстояние между ним и джипом неумолимо сокращалось. Шаг за шагом, метр за метром. Сердце гулко стучало в груди, заглушая все остальные звуки города...

Гуров вытянул левую руку, и ладонь уверенно легла на ручку водительской дверцы джипа. Плавно потянула ее вниз, а затем уже резко дернула на себя. Полковник направил дуло «штайра» в салон. Повел им из стороны в сторону, а уже через секунду опустил его вниз. Джип был пустой. Гуров быстро оглянулся через плечо, но в этот момент его внимание привлек зазвонивший мобильник, бесхозно валявшийся на водительском сиденье джипа. Гуров опустил взгляд. Дисплей мобильника засветился, отображая смешно пляшущую и игриво подмигивающую капельку воды. Полковник пристально смотрел на это нелепое изображение, на сто процентов уверенный в том, что звонят именно ему, и что в эту секунду кто-то невидимый наблюдает за его действиями. Гуров протянул руку и взял мобильник. Нажал кнопку соединения.

– Да.

– Полковник Гуров. – Звонивший не спрашивал, а утверждал. Причем он намеренно менял голос, стремясь остаться неузнанным. – Я хотел вам порекомендовать не совать нос не в свое дело. Вы не трогаете нас, мы не трогаем вас. Все в пределах джентльменского соглашения. Понимаете? Но если вы решите не послушать моего совета, то...

– С кем я говорю? – жестко осадил собеседника Гуров. – Кто вы? И в какое дело я не должен лезть?

– Не прикидывайтесь дурачком, полковник. Вы же таковым не являетесь. Мы оба знаем, о чем идет речь. Сегодняшняя стрельба – это только первое предупреждение, как вы уже и сами, наверное, догадались. Но ни второго, ни третьего предупреждений не будет. Подумайте над этим, полковник.

– Кто вы? – повторил свой вопрос Гуров, но собеседник словно и не слышал его.

– Кстати, у вас есть всего двадцать секунд, – равнодушно произнес он. – До того, как джип взлетит на воздух. Всего хорошего, полковник.

Трубку повесили, и Гуров тут же швырнул телефон обратно в салон джипа. Запоздало подумал о том, что следовало бы оставить его при себе. Возможно, удалось бы установить владельца аппарата. Но теперь рассуждать на эту тему было поздно. Полковник поверил звонившему. Развернувшись, он побежал прочь от джипа. В тот момент, когда он преодолел около тридцати метров, ровно половину того, что разделяло его с собственным «Пежо», за спиной грохнул взрыв. Гуров не стал оборачиваться. Взрывная волна ударила ему в спину, полковник не удержал равновесия и упал лицом в снег.

– Ну, ладно, ублюдки! – зло прошептал он, поднимаясь на ноги.

* * *

Вторник. 13 часов 31 минута

Рабочий кабинет Валентина Михайловича Ромашова мало чем отличался от подобных ему кабинетов большинства чиновников. Некоторые атрибуты для главы районной администрации, как человека, имеющего непосредственное отношение к правительственному штату, были просто обязательны. Трехцветный российский флаг на специальной пластиковой подставке, портрет президента на стене, добродушно глядящий на каждого входящего в кабинет, расположенный буквой П широкий стол для ведения переговоров, ряд стульев вдоль стены и небольшой журнальный столик в углу, где согласно протоколу должен был находиться секретарь в момент совещания, если это было продиктовано необходимостью... Хотя в кабинете Валентина Михайловича имелась и еще одна существенная особенность, свойственная исключительно самому Ромашову. На фоне огромного панорамного окна, открывающего великолепный вид на город, красовался гигантских размеров аквариум, оформленный в стиле дна Карибского моря с затонувшими в нем старинными пиратскими судами. Слева и справа от него имелись аквариумы поменьше, но оформленные с неменьшей фантазией. Коллекционирование экзотических рыбок, стоимость каждой из которых превышала годовой бюджет рядового обывателя, было своего рода хобби Ромашова. Достаточно было отметить большое количество серебряных арован в его коллекции.

Конечно, при упоминании об арованах у многих людей могла бы возникнуть ассоциация с обычной латиноамериканской серебряной арованой родом из Перу и Колумбии. Но коллекционные рыбки Валентина Михайловича не имели никакого отношения к восточному учению фэн-шуй. Согласно этому учению, символом успеха, достатка, здоровья и талисманом удачи является другая представительница семейства из рода Scleropages. Но самыми красивыми, грациозными и элитными являются арованы Scleropages formosus, некоторые экземпляры которых стоят десятки тысяч долларов. Именно их и предпочитал Ромашов. Элитных азиатских арован в России можно приобрести только с полным комплектом документов и проверить на специальном сканере их соответствие и родословную.

Доронин переступил порог кабинета Ромашова как раз в тот момент, когда тот, склонившись над большим аквариумом, с любовью и теплотой наблюдал за игрищами своих экзотических питомцев. На губах Валентина Михайловича застыла довольная улыбка.

– Разрешите? – Доронин постучал костяшками согнутых пальцев по дверному косяку.

– Перестань паясничать, Альберт. Входи, конечно. И присаживайся.

Ромашов не обернулся. Он был заранее предупрежден секретарем о визите главы детского фонда «Эдельвейс», находящегося непосредственно под его опекой. Ухватив пинцетом находящийся в специальном отсеке рыбий корм, Ромашов принялся сбрасывать его в воду маленькими дозированными порциями. Заниматься этим он мог бесконечно. Лишь бы не отвлекали дела государственной важности. Большую часть времени Валентин тратил на этот процесс и в домашних условиях, где держал два аквариума с еще более ценными экземплярами.

Доронин прикрыл за собой дверь и прошел в помещение. В правой руке он нес белый пластиковый контейнер с металлической ручкой. Приблизившись к столу, Альберт поставил контейнер на гладкую поверхность, сдвинул в сторону стул, но садиться не стал.

– С именинами, Валентин. Вот, собственно, и зашел поздравить, подарочек скромный...

Ромашов обернулся. Взгляд его тут же сфокусировался на пластиковом контейнере. Ему не нужно было дополнительно разъяснять, что находится внутри. К такого рода подаркам, особенно из рук Доронина, Валентин успел привыкнуть.

– Ну, что ты? Зачем? – Невысокого роста, круглый, как колобок, Ромашов «подкатился» к столу, и его пухлые розовые ручки с короткими пальцами накрыли контейнер. – Мне, конечно, ужасно приятно, Альберт. Внимание и все такое... Но стоило ли так разоряться.

– Пустяки. – Доронин махнул рукой. – Мне она обошлась в копейки. И практически без усилий. Помог один хороший знакомый.

– Тоже коллекционирует рыбок?

– Не совсем. Скорее делает на них деньги. Бизнес, так сказать. Тебе он не будет интересен.

Ромашов уже и так утратил интерес к разговору о знакомом Доронина. Он поспешно откинул крышку контейнера, и его маленькие серые глазки алчно заблестели. Золотая арована глубокого, насыщенного оттенка, преподнесенная Валентину в дар Дорониным, достигала тридцати пяти сантиметров. Такого великолепного экземпляра Ромашову еще видеть не приходилось.

– Ну, как? Нравится?

– Не то слово, Альберт! Как же тебе удалось?..

– У нас тоже есть свои маленькие секреты. – Доронин загадочно улыбнулся.

– Раскрывать которые ты не хочешь?

– Нет.

– Ну, как знаешь. – Ромашов пожал плечами. – Коньячку?

– Можно.

– Подожди секунду.

Доронин с иронией наблюдал за тем, как глава районной администрации, поведение которого напоминало сейчас поведение обрадовавшегося долгожданной игрушке пятилетнего ребенка, подхватил контейнер двумя руками и бережно перенес его со стола на подоконник. Не желая откладывать дело в долгий ящик, он взял сачок и, ловко подцепив им аровану, переправил рыбку в большой аквариум. Присел на корточки, наблюдая за ее плавными, грациозными движениями. Со своего места Доронин не мог в полной мере насладиться этим зрелищем, мешала спина Ромашова, но Валентин, можно сказать, находился на грани экстаза.

– Побудь пока тут, красавица, – сказал он, обращаясь к рыбке, и Доронин не смог сдержать усмешки. – Но сегодня я обязательно заберу тебя домой. Тебе там понравится. Непременно понравится. Негоже такой красавице... Кстати, она не голодна? – Ромашов обеспокоенно обернулся.

– Не думаю, – ответил Доронин. – При мне ей дали перекусить. Но, если хочешь, покорми.

– Нет-нет, – Ромашов отчаянно замахал руками. – Перекармливать их вредно. Ты что?

– Прости, я не знал.

– Ну, поплавай, – вновь обратился Ромашов к рыбке. – Я к тебе еще вернусь.

Он поднялся во весь рост и в привычной манере смешно засеменил к бару. На ходу он еще раз оглянулся и посмотрел на скрывшуюся в длинных зеленых зарослях тины рыбку. Доронин опустился на стул. Ромашов поспешно выудил из бара бутылку «Хеннесси» и две пузатые рюмки. Поставил все это на стол. Подумал немного и решил-таки присовокупить к спиртному коробку конфет «Коркунов».

– Может, лимончик, Альберт? Я скажу Тамаре...

– Не стоит. Конфеты будут в самый раз.

Ромашов занял место не в своем начальственном кресле, а напротив гостя. Самолично скрутил пробку с бутылки и разлил коньяк по рюмкам. Воздух наполнился чарующим ароматом. Доронин знал, что Ромашов не станет держать в своем кабинете коньяк, в высоком качестве которого он не уверен.

– Ну, как я уже сказал, с именинами тебя, Валентин. – Альберт поднял рюмку на уровень лица и невольно повел носом, улавливая восхитительный букет. – При всем при том, что ты делаешь на благо государства, трудясь на этой неблагодарной ниве вот уже пять лет, тебе и самому стоило бы присвоить статус Святого. Уж мне ли не знать о той самоотдаче, с какой ты подходишь к каждому делу! Подумай о себе. Этого я тебе и желаю: подумай о себе, Валентин. Пора! Пора пожить не для кого-то, а для себя. Береги себя, соизмеряй силы, отдыхай. Одним словом, больше наслаждайся жизнью, Валентин! Она не заслуживает того, чтобы так безжалостно разменивать ее на нужды Отчизны. Она у тебя бесценна, Валентин! За тебя!

Мужчины выпили и потянулись к раскрытой коробке конфет. Доронин не торопился заедать напиток, наслаждаясь тем, как тот разливается теплом сначала по пищеводу, а затем мягко оседает где-то ниже, в желудке. Ромашов, напротив, быстро забросил конфету в рот, и его челюсти активно заработали.

– Спасибо, Альбертик, спасибо, – обнажая в улыбке измазанные шоколадом зубы, проговорил он с набитым ртом. – От души благодарен. Просто от души. Еще по одной?

– С удовольствием.

Ромашов вновь разлил коньяк по рюмкам. Доронин приготовился к тому, чтобы выдать новую хвалебную тираду в адрес именинника, но в этот момент на рабочем столе Валентина сработал зуммер селекторной связи.

– Ну, что такое? – расстроился Ромашов. – Посидеть спокойно не дадут.

Он не стал ставить на стол уже поднятую рюмку, а вместе с ней прошел к своему креслу. Сел в него и нажал кнопку связи с приемной.

– Что случилось, Тамара?

– Валентин Михайлович, к вам тут пришли...

– Кто?

– Из фонда помощи малоимущим.

Ромашов поморщился.

– Гони всех в шею. Я сегодня больше не принимаю. Скажи, я занят. – Он снял палец с кнопки и, не дожидаясь никаких тостов, лихо опрокинул в себя рюмку конька. Сморщился и, вскочив с кресла, побежал за конфетами. Засунул в рот сразу две штуки. – Достали меня эти малоимущие. Все им мало. Ну, ты подумай, Альберт. А я, можно подумать, дойная корова. Откуда же у меня для них для всех деньги возьмутся? Я сам в какой-то степени малоимущий. Мне же никто не помогает. Верно?

Ромашов раскатисто засмеялся, довольный собственной шуткой. Доронин охотно поддержал его. Он все еще держал в руках рюмку и пить не торопился. Ромашов налил себе еще.

– Кстати, о фондах, – сказал он после непродолжительной паузы. – Как у тебя дела? Все нормально? Процесс идет?

Доронин выпил и поставил на стол опустевшую рюмку. Ромашов незамедлительно последовал его примеру. В третий раз до отказа набил рот шоколадными конфетами. Пригладил черные элегантные усики. Альберт закусывать не стал. Только облизал губы.

– Как тебе сказать... Если уж откровенно, тот тут нарисовалась у нас одна проблемка. Не думаю, что очень значительная, но все же...

– Излагай. – Ромашов сделал широкий жест рукой и вольготно откинулся на стуле. – В любом случае я должен быть в курсе.

– Само собой.

* * *

Вторник. 13 часов 36 минут

Гуров хлопнул дверцей автомобиля и с досадой покосился на испорченное лобовое стекло. Хорошо еще, вдребезги не разбили. Полковник обернулся. Здание фонда не выглядело ни броским, ни помпезным. Скорее наоборот. Обычное одноэтажное строение, не слишком обширное по площади, стояло немного в глубине небольшого скверика в двух-трех метрах от проезжей части. Время от времени пробивавшиеся сквозь прорехи туч холодные солнечные лучи бликовали на вытянутых прямоугольных окнах, лишенных защитных решеток. То ли руководители «Эдельвейса» не боялись случайных грабителей, то ли настолько были уверены в собственной службе безопасности. Гуров невесело усмехнулся, вспомнив, кто эту службу возглавляет. Валет не был непререкаемым авторитетом в столичных криминальных кругах, но успел снискать себе славу человека жестокого и скорого на расправу. Ни со связями, ни с общественным положением своих недоброжелателей Валет не считался, уверенный в собственном превосходстве и безнаказанности.

На широком трехступенчатом крылечке, выполненном из серого камня, стоял высокий и худой, как жердь, мужчина с землистого оттенка лицом, облаченный в джинсовый костюм. На его светлые, не прикрытые головным убором волосы оседали крупинки снега. Он курил сигарету, равнодушно поглядывая по сторонам, но, когда его взгляд сфокусировался на остановившемся возле своего «Пежо» Гурове, в нем что-то неуловимо изменилось. «Джинсовый» швырнул окурок под ноги, сбросил его с крыльца носком ботинка и, развернувшись, скрылся в дверях фонда.

Гуров энергично двинулся вперед. Машинально он заметил, как колыхнулась штора на одном из окон, но заметить того, кто за ней прятался, полковнику не удалось. Однако одно стало для него совершенно определенным: его тут ждали. Версия того, что взорванный на заброшенной стройке джип, едва не ставший причиной смерти самого Гурова, нашла еще одно реальное подтверждение. Полковник демонстративно заложил руки в карманы пальто, всем своим видом показывая, что ему неведомо чувство опасности и он готов противопоставить себя любому противнику. Кто бы ни наблюдал за ним, он оценит это по достоинству. Гуров улыбнулся собственным мыслям.

Толкнув от себя дверь, Гуров вошел в «Эдельвейс». Небольшой холл с квадратной каморкой для охраны, в которой полковник заметил уже знакомого ему худощавого типа в джинсовом костюме, имел два ответвления – влево и вправо. Охранник пристально смотрел на Гурова через распахнутое окошко. Сыщик склонился и выставил перед собой удостоверение в развернутом виде.

– Полковник Гуров. Уголовный розыск, – привычно представился он и добавил: – Мне хотелось бы видеть Альберта Доронина.

– Альберта Николаевича сейчас нет на месте. – «Джинсовый» прищурился, словно оценивая визитера.

– А кто-нибудь еще из руководства фонда?

– Илья Романович тоже отсутствует, – последовал ответ. – Но если хотите, вы можете пообщаться с начальником службы безопасности Борисом Марковичем. Он сейчас здесь, в VIP-зале. – Охранник указал Гурову на правое ответвление. – Дубовая дверь направо.

Гуров отстранился от окошечка. Борис Маркович Щетинин. Или иначе Валет. Тот самый, старый знакомый. Он здесь, и, скорее всего, именно для того, чтобы встретиться с полковником. Гуров согласно кивнул, развернулся и зашагал в указанном охранником направлении. На ходу он обернулся и заметил, как «джинсовый» снял телефонную трубку с аппарата внутренней связи, бросил в нее всего одну фразу и тут же вернул на прежнее место. Предупредил. В правом ответвлении было всего две двери. Дубовая была слегка приоткрыта, а дверь напротив и подавно распахнута настежь. Гуров бросил быстрый взгляд в проем. Это был банкетный зал со сдвинутыми к стене столами и грудой картинных рам в дальнем углу, старательно разбираемой двумя молодыми людьми в синих комбинезонах. Один из них коротко оглянулся на Гурова, сверкнув круглыми стеклами очков в тонкой оправе, а затем вернулся к прерванной работе. Полковник постучал в дубовую дверь.

– Входи, Гуров, входи, – развязно отозвался Щетинин в своей привычной саркастической манере. – С каких это пор ты стал таким скромным? Жизнь научила?

Гуров вошел. Валет сидел, развалившись в глубоком кожаном кресле, забросив ногу на ногу, и подбрасывал на ладони пульт дистанционного управления. Стоящий напротив него телевизор с семьдесят второй диагональю работал в беззвучном режиме. В пепельнице на столике дымилась сигарета с белым фильтром. Рядом стояли початая бутылка «Алтая» и крохотная рюмочка. За те годы, что они с Гуровым не виделись, Валет мало изменился. Только на висках у него появилась незначительная седина да поперек лба пролегли две продольные морщины. В остальном он был прежний. Те же выразительные раскосые глаза, тот же римский профиль и точно такие же, как и раньше, обвисшие широкие усы, за которыми Щетинин недобросовестно ухаживал.

– Жаль, тебя жизнь ничему не учит, Валет, – отозвался полковник, останавливаясь по центру комнаты и с вызовом глядя на сидящего собеседника.

– На что ты намекаешь, полкан? Я дважды прошел «академию». Второй раз, кстати, по твоей милости. Но я не в обиде. Прошлое забыто. – Щетинин открыто улыбнулся. – Накинешь рюмаху?

Он отложил пульт, склонился и снял с нижней полочки журнального столика новую рюмку. Поставил ее рядом со своей и обе щедро наполнил до краев.

– Закуски, правда, нет. – Словно оправдываясь перед Гуровым, Валет развел руками. – Я никогда не закусываю. Старая лагерная привычка. И потом... Закуска, она градус крадет, зараза. Садись, полкан. В ногах правды нет. Потолкуем.

– О чем мне с тобой толковать? – Гуров не двинулся с места. – О том, как ты за счет старых родственных связей и грязных денег свободу себе выкупил? Только меня, Валет, твоя личная жизнь сейчас мало интересует. У меня своих забот хватает.

– Это каких же, например?

– Например, этот фонд. И его деятельность. Скрытая деятельность. Связанная с торговлей детьми на органы. Не хочешь поведать мне об этом, Валет? Тебе зачтется.

Выражение лица Щетинина мгновенно изменилось. Он залпом осушил свою рюмку, крякнул и взял в руки сигарету. Столбик пепла упал на его модные, стального цвета штаны. Борис смахнул его небрежным движением руки и снова уставился на полковника. Глаза уголовника сузились.

– А ты – борзый, полкан, – сказал он после паузы. – Еще более борзый, чем раньше. Прешь, как танк. Тебя ведь предупредили, чтобы ты гулял стороной, но нет, тебе же надо обязательно героем себя показать. Очередную медаль зарабатываешь?

Гуров проигнорировал его тираду. Все так же независимо держа руки в карманах, он слегка качнулся на носках. Щетинин напрягся. Значит, не так он спокоен и уверен в себе, как хочет показать.

– Фокус с джипом твоя работа? – буднично поинтересовался полковник.

– Ну а если и моя, то что? – Валет бросал откровенный вызов сыщику. – Ты же все равно урока не усвоил. Нормального отношения не понимаешь...

– Еще не дорос ты, Валет, до того, чтобы полковника Гурова запугать. Кишка тонка!

Веко Щетинина нервно дернулось. Полковник знал, что задел амбициозного урку за живое. Спустить такого оскорбления Валет уже не мог.

– Давай теперь взглянем на твои кишки, – зло прошипел он, и рука начальника службы безопасности «Эдельвейса» вроде бы случайно соскользнула с подлокотника кресла.

Гуров на раз просчитал маневр противника. Благодаря своей отменой реакции, полковник успел вынуть руки из карманов и выхватить правой «штайр» из наплечной кобуры под расстегнутым пальто одновременно с тем моментом, когда Щетинин поднял с пола скрытое до этого от взгляда Гурова собственное оружие. Удлиненное дуло «стечкина» уставилось сыщику в грудь, в то время, как его «штайр» поймал в прицел высокий покатый лоб Валета с двумя продольными морщинами. Пальцы легли на курки. Щеки Бориса покрылись пунцовой краской. Гуров остался невозмутим. Часы на декоративной каминной полке отсчитывали секунду за секундой. Кадык Щетинина дернулся вниз и вернулся в исходное положение.

За спиной у Гурова щелкнул передернутый затвор, а через мгновение грохнул оглушительный выстрел. Полковник стремительно ушел вниз, припал на одно колено и с разворота, пропустив «штайр» под левой рукой, выстрелил в ответ. Один из парней в синем комбинезоне, выскочивший из банкетного зала в общий коридор, поймал пулю грудью. Его швырнуло на стену, нога подвернулась, и он, царапая ногтями штукатурку, осел на пол. Из раскрытого в немом крике рта хлынула кровь, заливая аккуратно подстриженную округлую бородку. Щетинин опрокинулся назад вместе с креслом, перенес центр тяжести на правый бок и выстрелил из положения лежа. Дверной косяк раскололся надвое. Борис тут же произвел повторный выстрел, и на этот раз выпущенная из «стечкина» пуля была значительно ближе к цели. Она пронеслась всего в паре сантиметров от уха полковника. Гуров нырнул в сторону под аккомпанемент третьего выстрела и занял оборонительную позицию за корпусом телевизора. С этой позиции ему отлично был виден и открытый участок коридора, и кресло, за которым притаился Валет.

Второй паренек в комбинезоне, скрывшись за дверью, стал хаотично и бессмысленно палить внутрь помещения, нимало не заботясь о том, что там находится шеф безопасности. Несколько пуль разорвали тугую обшивку кресла, а одна, мягко пройдя сквозь задернутую штору, со звоном высадила оконное стекло. Осколки осыпались в непосредственной близости от Щетинина.

– Урод, бля! – не удержался от грубого комментария Валет. – Ты че творишь, падла?!

Стрельба прекратилась. Щетинин толкнул ногой кресло в направлении Гурова, а затем прыгнул сам, дергая в полете курок. С громким хлопком лопнул кинескоп телевизора. Полковник выстрелил, но промахнулся. Валет приземлился на пол и проехался на спине по гладкому ламинированному покрытию. Они с Гуровым оказались на одной линии, готовые вести беспрецедентный огонь на поражение, когда в VIP-зал стремительно ворвался худощавый охранник в джинсовом костюме. Держа на изготовку «ТТ», он молниеносно крутнулся вокруг собственной оси, выискивая для себя подходящую мишень. Гуров и Щетинин оказались перекрыты друг от друга его фигурой. Валет не успел среагировать на изменение ситуации, и его «стечкин» рефлекторно дернулся, выплевывая смертоносный заряд. «Джинсовому», словно хлестким ударом крапивы, обожгло бок. Он вскрикнул, резко развернулся лицом к Щетинину и навел на него ствол. Однако, в последний момент признав шефа, не позволил пальцу нажать на спусковой крючок. В ногах охранника появилась слабость, перед глазами пошли круги, и он почувствовал, что теряет опору. Его тощее тело стало крениться вправо.

– Вот мудаки!

Толкнувшись локтями, Валет принял вертикальное положение и мгновенно ушел в сторону, предчувствуя выстрел полковника. Гуров не обманул его ожиданий. Пуля сбила со стены штукатурку. Все больше и больше утрачивая чувство реальности и уже оседая на пол, «джинсовый» из последних сил переместил ствол «ТТ» в направлении Гурова. Черный зрачок уставился в левую глазницу полковника. Гуров вжал голову в плечи и сумел лишь на считаную долю секунды опередить противника. «Штайр» выстрелил, и из перебитой артерии на шею охранника фонтаном брызнула кровь. Пистолет выскользнул из ладони, а тело его недавнего владельца забилось в предсмертной агонии.

Гуров быстро перевел взгляд, отыскивая глазами Щетинина. Борис уже двумя ногами взобрался на подоконник. Сдернутая им штора валялась на полу. Ворвавшийся в помещение холодный ветер растрепал волосы на голове начальника службы безопасности. Потеряв двух бойцов, Щетинин квалифицировал произошедшее сражение как фиаско и посчитал для себя за благо поспешно ретироваться. Гуров поднялся во весь рост, прицелился и выстрелил. В последнюю секунду Валет дернулся, и пуля зацепила его по касательной, разорвав рукав пиджака чуть выше локтя. Не оборачиваясь, Щетинин отбил ногой нижний застрявший в раме осколок стекла и выпрыгнул наружу. Стрелять повторно Гурову не имело смысла. Он не видел убегающего противника. Рванулся было следом, но в эту секунду вновь ожил затаившийся в коридоре стрелок. Шальные пули градом застучали по стене, по подоконнику и журнальному столику. Грохнулась на пол початая бутылка «Алтая», разлетелась от выстрела рюмка. Боком Гуров приблизился к раскрытой двери и захлопнул ее ударом ботинка. Теперь пули неприятеля вонзались в толстую дубовую преграду.

Полковник, держа «штайр» перед собой, осторожно высунул голову в окно. На снегу остались отпечатки ботинок, но самого Щетинина видно не было. Стрельба за дверью оборвалась, как по команде. Гуров устремился в коридор. Фигура парнишки в синем комбинезоне промелькнула мимо каморки охранника. Сыщик побежал к выходу, дернул на себя ручку входной двери, но опоздал всего на пару секунд. Парень лихо, практически на ходу, запрыгнул в вывернувший с парковочной стоянки бежевый «БМВ», за рулем которого находился Щетинин. Пиджака на Валете уже не было. Он был в одной розовой рубашке. «БМВ» рванул вперед и оказался недосягаем для Гурова. Полковник разочарованно опустил пистолет. Шагнул на крыльцо, и за его спиной, снабженная тугой пружиной, под собственной тяжестью захлопнулась дверь.

* * *

Вторник. 13 часов 48 минут

– Ну, как ты?

Завладская осторожно постучалась в дверь ванной комнаты. Звук льющейся воды прекратился минут пять назад, но Крячко не выходил. Он и сейчас не сразу отреагировал на ее вопрос.

– Стасик?

– Все в порядке. Сейчас выхожу.

Женщина отступила назад, когда щелкнула задвижка. Станислав вышел из ванной хмурый, в роскошном махровом халате мужского покроя. Его босые ноги оставляли мокрые следы на кафельном полу. Завладская настояла на том, чтобы после всего произошедшего, когда Крячко пришлось побегать по снегу в одних носках, он обязательно принял горячий душ. Или лучше ванну. Стас вяло посопротивлялся, исключительно для виду. Он и сам понимал, что ему это просто необходимо. Однако от приема ванны все же отказался, ограничившись только душем. Юля не стала больше настаивать. Одежду Крячко в полном комплекте она развесила для просушки на батарее в зале.

– Это ведь мужской халат? – Полковник остановился в раскрытой двери. Из-за его спины валил густой пар. – Да?

– Да, мужской, – ответила она. – И что тут такого? Ты опять меня ревнуешь?

– Ничего подобного. Просто поинтересовался. Для общего развития, так сказать.

– Ну-ну. – Завладская улыбнулась.

Она тоже успела переодеться. Черные кожаные штаны, выгодно подчеркивающие округлость бедер, и бежевый свитер с высоким горлом. Волосы забраны назад и зафиксированы в таком положении большой ярко-рыжей заколкой. На ногах, к великому неудовольствию Станислава, красовались шерстяные носки.

– Я заварила чай. – Юля развернулась и двинулась в направлении кухни. – Зеленый. Выпей. Тебе нужно выпить горячего. Или, может, выпьешь еще коньячку? Это тоже будет кстати.

– Выпью. – Крячко подобрал полы халата и уселся на табурет возле барной стойки. Пристроил во рту сигарету. – Значит, мужской?

– Что? – Завладская обернулась. В руках у нее уже была все та же початая бутылка «Леро Адам Люкс».

– Я говорю, мужской, значит, халатик, да?

– Стасик, перестань!

– Да нет, просто любопытно. И откуда же он? Чей?

– Это халат одного моего знакомого, – серьезно произнесла Юля. Она поставила бутылку на барную стойку и вернулась к буфету за рюмкой. – Того, который звонил мне. Его зовут Константин. У нас с ним совместный бизнес и... И нас связывают некоторые личные взаимоотношения. Раз или два в неделю он, бывает, остается у меня на ночь. Поэтому хранит здесь кое-что из своих вещей. Мы вроде как встречаемся, Стасик. Хотя данный глагол сложно соотнести с людьми нашего возраста, но все же... Перерастут ли наши с Костей отношения во что-то более глобальное, гадать не возьмусь, я опять же не в том возрасте, чтобы так далеко загадывать... Но пока меня все устраивает. У тебя есть еще вопросы?

Крячко немного смутился после выслушанной им тирады. В голосе Завладской он уловил какой-то надлом, какое-то плохо скрытое отчаяние. Она налила ему в рюмку коньяка и слегка подвинула ее по гладкой мраморной поверхности барной стойки. Затем села рядом и пустым, ничего не выражающим взглядом уставилась в окно. Перед тем как отправиться в ванную, Крячко, справляясь с легким ознобом, затянул разбитое пулей окно двойным слоем целлофановой пленки, и теперь под порывами ветра она надувалась, как парус. Однако крепление, сделанное Стасом, было достаточно жестким и не позволяло пленке сорваться.

– Прости, я в самом деле слегка погорячился. – Крячко подхватил рюмку двумя пальцами и несколько раз провернул ее вокруг собственной оси. – Сую нос не в свое дело. Наверное, и впрямь я немного ревную тебя. – Он постарался придать беседе шутливый оттенок, но Юля никак на это не отреагировала. – А что за бизнес? Ты не говорила, что занимаешься каким-то бизнесом?

Завладская ответила не сразу. Натянув высокий ворот свитера на подбородок и закрыв им губы, она несколько секунд сидела в таком положении. Глаза затянулись грустной поволокой.

– Я хочу оставить практику... Хочу оставить больницу и вплотную заняться частным делом, – произнесла наконец она. – Мы с Костей открыли небольшую фирму. «Нейроникс». Ну, вернее, не совсем открыли и не совсем фирму. Это скорее филиал, от одной германской фармацевтической корпорации. Они поставляют нам качественные дорогие лекарства, а мы исполняем роль посредников между корпорацией и частными аптеками столицы. Дилеры, или как это там называется сейчас по-новомодному? Дело пошло очень неплохо, но у меня не хватает времени и на то, и на другое, и на третье. Я ведь тоже не семижильная. Правда?

– Правда, – согласился Крячко. Он залпом осушил рюмку. – И ты остановила выбор на аптечном бизнесе? Так, что ли, получается?

– Да. Доход хороший, головной боли меньше, да и вообще, знаешь, как-то спокойнее и надежнее, как мне кажется.

Они оба замолчали. Воцарившуюся тишину нарушало лишь негромкое равномерное тиканье настенных часов, да завывание ветра на улице. Снегопад не прекращался, и белые шапки на рассаженных в хаотичном порядке елочках становились все тяжелее и массивнее, а дорожек и подавно не было видно. Завладская протянула руку, взяла бутылку и вновь наполнила рюмку Станислава коньяком.

– Может, тоже выпьешь со мной? – предложил он.

– Нет. Я же тебе говорила, что раньше восьми вечера не пью. И только шампанское.

– Крымское, красное. Да, я помню. – Крячко улыбнулся. – А чем занимается твой Костя? Ну, кроме вашего бизнеса? Кто он?

– Опять?

Завладская слезла с табурета. Взяла с батареи сигареты и проверила, достаточно ли они сухие. Удовлетворенно кивнула и, взяв одну, вернулась обратно. Стала неторопливо вставлять ее в мундштук.

– Ну, почему «опять»? – Полковник пожал плечами. – Просто спросил. Не хочешь – не отвечай.

– Он – психолог. По образованию. – Завладская закурила. – Была у него частная практика. Но только он уже года полтора не практикует. Надоело со всякими неврастениками общаться, успокаивать их...

– И он решил в бизнес подрядиться?

– Это не он решил. – Юля покачала головой. – Это я ему предложила компаньонами стать. Говорю же, рук на все не хватало, а тут вроде человек свой, проверенный. Не подведет.

– Ты так в нем уверена?

– Стасик, ты невыносим! Как ты так можешь? Что ты все цепляешься? Ты же совсем его не знаешь. И плохого он тебе ничего не сделал... Прекрати уже!

– Ладно, проехали.

Крячко снова выпил. Благодаря спиртному и принятому до этого горячему душу, он чувствовал себя гораздо лучше. От озноба не осталось и следа, а беганье по снегу вспоминалось теперь, как дурной нереальный сон. Коробило только то обстоятельство, что он упустил Лобанова. Полковник склонялся к мысли, что этот человек и мог быть автором письма с угрозой. А даже если это и не так, то никому еще не позволено законом стрелять в людей вот так просто, за здорово живешь. Но Станислав был уверен, что рано или поздно у него появится возможность поквитаться с Лобановым.

– Кстати, тебе звонили. И не один раз, – нарушила ход его мыслей Завладская. – Пока ты мылся.

Крячко обернулся. Его мобильник лежал на столе рядом с табельным оружием. Прятать пистолет в кобуру он уже не стал. Слез с табурета и взял в руки телефон. Три пропущенных вызова, и все от Гурова. Крячко поспешно набрал номер напарника. Длинные гудки. Гуров не брал трубку. Крячко охватило беспокойство. Он набрал тот же номер еще раз, но по-прежнему не получил никакого ответа. Стас нахмурился.

– Что-то не так? – спросила Завладская.

– Не знаю. Возможно, у Левы неприятности. У тебя машина есть?

– В гараже. – Она ткнула пальцем себе под ноги. – Но, по-моему, она не на ходу, Стасик. Я уже бог знает сколько лет не садилась за руль. Сначала у меня был шофер, потом он уволился... Водить сама я как-то не решилась, хотя раньше водила, и неплохо... А сейчас предпочитаю такси. А куда ты собрался? – запоздало спохватилась она. – Ты хочешь меня оставить?

– Ты поедешь со мной, – решительно ответил Крячко.

– Но если не на ходу, то...

– Пойдем лучше посмотрим, – предложил он.

Завладская потушила сигарету.

* * *

Вторник. 14 часов 7 минут

Стремительным шагом Гуров вошел в свой кабинет. Место Крячко непривычно пустовало. Перевернув несколько папок на столе, полковник нашел наконец нужную и, не отрываясь от оставленных ему Цаплиным бумаг, плюхнулся в кресло. Несвойственная ему небрежность и резкость в движениях выдавали неспокойное состояние духа. Гуров переворачивал листы один за другим, внимательно просматривая страницы. Наконец его взгляд споткнулся, задержавшись на верхних строках. Изучив содержание листа, полковник старательно перенес необходимые ему данные в блокнот.

На часах было двенадцать минут третьего, когда Гуров вышел из стен управления. В последнюю минуту он подумал о том, что ему следовало бы повидаться с самим Цаплиным, но времени на это явно не хватало. Спускаясь по лестнице к своему «Пежо», Гуров ступил на обледенелую ступеньку и сделал почти балетное па, несуразно балансируя на одной ноге, чтобы удержать равновесие. Ключи от «Пежо» поймать так и не удалось. Они беззвучно упали на тротуар. Гуров только сейчас заметил, что на улице крупными хлопьями валит снег. Он откопал связку и отряхнул с нее снег. Беспокойство как рукой сняло. Обычное уверенное состояние духа вернулось к полковнику. Он зашагал к своему автомобилю и, поравнявшись с дверью, нажал кнопку на пульте связки с ключами.

Гуров сел за руль своего изрядно износившегося, но еще не потерявшего блеска «Пежо». Запустил двигатель и резво бросил автомобиль вперед. Он понимал, что разговор ему предстоит нелегкий, а главное, он не знал, за что можно зацепиться. Полковник бегло перебрал в памяти описанный в бумагах Цаплина портрет Доронина. Из всей той информации, которой владел Гуров на настоящий момент, следовало, что Доронин – человек весьма неглупый и состоятельный, приятной наружности, неплохо играет в шахматы, характер твердый, если не сказать жесткий... В общем неплохой на первый взгляд портрет.

«Пежо» подъехал к небольшому жилому массиву. Гуров отыскал среди внешне неприметных многоэтажек дом под номером пятнадцать и припарковал у подъезда машину. Подойдя к дому, полковник взглядом отсчитал семь этажей. Окна седьмого этажа были плотно закрыты и занавешены то ли занавеской, то ли жалюзи, и ничем не отличались друг от друга, как, впрочем, от окон шестого и других этажей.

Прежде чем войти в подъезд, Гурову пришлось миновать «предбанник», образованный стеклопластиковыми пакетами с двумя расположенными друг напротив друга дверными проемами. Отворив дверь подъезда, он наткнулся на вертящийся турникет. Достигнув лестничной площадки первого этажа, где его встретил консьерж, наблюдавший за ним из-под приспущенных на нос очков, полковник остановился. Немолодой уже мужчина, но еще не старик, по всему видно, всю свою жизнь посвятивший встрече и проводам гостей, довольно любезно, но с некоторым налетом пренебрежения окинул незнакомого посетителя взглядом. Видимо, это означало приветствие. Гуров хотел было представиться, но, передумав, просто назвал фамилию, имя и отчество человека, которого искал.

– Альберт Николаевич Доронин? – переспросил консьерж, потирая ладонью лоб. – К сожалению, такой не живет в этом доме.

– Его квартира уже продана? – спросил Гуров.

– Не могу знать. – По всему было видно, что мужчина достаточно быстро утратил интерес к незваному визитеру. – То время, что я работаю с жильцами этого дома, такой фамилии я не встречал. – Для большей убедительности он перевел взгляд на стену, где, по всей вероятности, был прикреплен список жильцов. – Нет, по-видимому, такого жильца все-таки здесь нет.

Разговаривать больше было не о чем. Гуров развернулся и вышел из подъезда. На улице по-прежнему шел снег. Сыщик не без удовлетворения отметил, что интуиция, как всегда, не подвела его. Он достал блокнот, перевернул пару страничек, еще раз изучил их и сел обратно в машину. Загородный дом Доронина, адрес которого Гуров перенес в блокнот из записей майора, находился всего в трех-четырех километрах от города. Полковник рассчитывал преодолеть это расстояние в самый кратчайший интервал времени. Он и так потерял его предостаточно. Он направил «Пежо» по дороге, ведущей к аэропорту.

Гуров ехал, мысленно прокручивая в голове события дня. Их уже и так выпало немало, и полковник чувствовал, что на этом неприятные инциденты не исчерпают себя. Но теперь в нем проснулся самый настоящий азарт охотника. Разгадка всего этого проклятого дела с таинственным письмом в адрес Завладской таилась где-то рядом.

На улицах было полно людей, но транспортное движение было относительно спокойным. На одном из перекрестков Гуров, ожидая зеленого света, наблюдал, как дорогу перебегал, согнувшись почти до земли, молодой человек. Он пытался поймать за нитку воздушный шарик в форме сердечка, который ветер гнал на противоположную сторону, не давая ему подняться высоко над землей. Полковник только сейчас подумал о том, что сегодня День всех влюбленных, и ему, по-хорошему, стоило бы провести время с женой. Это несколько отвлекло его от мыслей, связанных с предстоящей встречей.

Вспыхнул зеленый глазок светофора, и «Пежо» рванул с места, как застоявшийся в загоне мерин.

* * *

Вторник. 14 часов 27 минут

Крячко со злостью захлопнул крышку капота и отошел на пару шагов назад. Сунул руку в карман халата и вынул сигареты. Закурил. И сам халат, и руки Станислава были испачканы грязью, машинным маслом, солидолом. Он глубоко затянулся и выпустил дым через ноздри.

– Я могу выйти? – Из приоткрытой дверцы «Ниссана» показалась голова Завладской с забранными под ярко-рыжей заколкой волосами.

– Выходи. – Крячко махнул рукой.

Невзирая на все его старания, завести «Ниссан» так и не удалось. Стас бился над автомобилем уже более получаса. И в большей степени злило его то, что он был даже не в состоянии обнаружить причину поломки. Стартер натужно ревел, но запускать двигатель категорически отказывался. Крячко никогда не считал себя механиком, однако был уверен, что каждый мужчина просто обязан справиться с какой-то грудой железа. На практике оказалось все не так просто, как в теории.

– Может, попробовать еще раз? – предложила Завладская, надеясь хоть как-то утешить полковника.

– Не вижу никакого смысла.

Для успокоения совести, прежде чем покинуть салон, Юля все-таки повернула ключ в замке зажигания. Стартер захлебнулся. Она попыталась еще, но с тем же нулевым результатом. Выбралась из «Ниссана» и захлопнула за собой дверцу. Нагнулась, поправила на ногах шерстяные носки. Крячко продолжал сосредоточенно курить. С его лица не сходило хмурое, недовольное выражение.

– Ты хотя бы разобрался, в чем дело? – спросила Завладская.

Признаваться в собственной некомпетентности Станиславу не хотелось. Он лишь неопределенно повел плечами, стряхнул под ноги столбик пепла и уклончиво ответил:

– В общих чертах. Для более детальной диагностики нужен специалист соответствующего класса. А я – не механик.

– Не расстраивайся. – Юля взяла его за руку, и от этого легкого прикосновения Стас почувствовал себя значительно комфортнее. Даже тусклый свет подвального гаража, рассчитанного на два автомобиля, но в котором сейчас располагался один лишь «Ниссан», как ему показалось, стал значительно ярче. – Говорю же тебе, я к этой машине уже несколько лет не подходила. Кстати, некоторые мои знакомые, приезжая в гости и зная, что «Ниссан», можно сказать, бесхозный, снимали с него какие-то детали для своих авто. С моего согласия, конечно, но в подробности я не вникала. Зачем мне это?

– Какие детали? – Крячко чуть не поперхнулся табачным дымом.

– Да бог их знает... Я не уточняла.

Крячко готов был громко выматериться. Что за народ такой – женщины? Полчаса он, как идиот, ковырялся в этой колымаге, а она только сейчас соизволила сообщить ему невинным голосом, что в автомобиле недостает каких-то деталей. Теперь уж лучше бы просто промолчала. Он бы не чувствовал себя таким законченным дураком. Однако говорить всего этого Станислав ей не стал. Какой смысл?

Завладская поежилась.

– Пойдем наверх, Стасик. Я уже слегка замерзла.

На ней по-прежнему были кожаные штаны и свитер. Крячко в одном халате на голое тело холода не чувствовал. Но вполне вероятно, что тут сказывалось действие двух выпитых рюмок коньяка. Юля отпустила его руку. Полковник сделал очередную глубокую затяжку, поискал, куда бы бросить окурок, но, так и не обнаружив ничего подходящего, по-простецки плюнул на него и зажал в ладони.

– Пойдем, – согласился он.

Завладская заперла «Ниссан», пикнул замок сигнализации, и женщина, развернувшись, грациозно двинулась к лестнице. Крячко направился следом, бросив напоследок еще один недовольный взгляд на автомобиль. Они поднялись в дом, и Юля погасила в подвале свет.

– Я все еще думаю.... – начала было она, остановившись возле буфета и глядя на колышущийся от ветра целлофан в разбитом окне, но почему-то тут же замолчала.

– Что? – Крячко выбросил окурок в мусорное ведро. – О чем ты думаешь?

– О Лобанове. – Она словно прочла недавние мысли самого полковника. – Ты считаешь, что он и есть убийца?

– Убийцей можно называть лишь того, кто уже совершил убийство, – поправил ее Станислав, желая уйти от прямого ответа.

Но Завладская не позволила ему этого сделать.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем я. – В голосе Юли чувствовалась напряженность. – Он – тот человек, что прислал мне письмо с угрозой? Тот, кто собирается прикончить меня сегодня в семь?

Крячко опять помедлил с ответом. Ему хотелось избежать этой щекотливой темы. Особенно в разговоре с Завладской. Он готов был поговорить об этом с Гуровым или с кем-либо еще из управления, но не с ней. С ней ему хотелось говорить о другом. Даже в такой ситуации... Ополоснув руки над раковиной, Станислав неторопливо и старательно вытер их полотенцем. Прошел к столу и сел, с мрачным видом изучая рисунок на скатерти.

– Не могу утверждать, что это именно Лобанов, – медленно, с расстановкой, произнес он. – Хотя и приятным, дружелюбным человеком его тоже никак не назовешь. Мне вообще мало нравятся люди, которые стреляют в меня. Определенно, на закон ему начхать. И встреча с этим самым законом твоему Лобанову еще только предстоит... Но сейчас не об этом. С фондом явно дело нечисто, Юляша. Тут, что называется, к гадалке не ходи. – Заметив, как напряглась при его последней фразе Завладская, Крячко поспешно добавил: – Нет, это не значит, что я тебе не верю и подозреваю в чем-то криминальном. Скорее всего, тебя используют втемную. В чем – это еще предстоит разобраться. И я... Я подозреваю, что угроза убийства исходит именно от фонда.

– Но зачем? Почему? – Вопросы Юля ставила как-то не слишком уверенно, и Крячко не мог не обратить внимания на это обстоятельство.

– Не знаю. Надо выяснять. Но в любом случае тебе нечего бояться, пока я рядом. Я уже говорил тебе об этом неоднократно...

– Я понимаю. Но это не так просто, Стасик. Я стараюсь гнать от себя эти мысли, но они все время возвращаются. С каждым часом, с каждой минутой стрелки часов смещаются все дальше и дальше, приближаясь к семичасовой отметке. – Она неожиданно расплакалась и стала быстро вытирать слезы рукавами своего свитера. – Это невыносимо, Стасик. Я этого не выдержу.

– Юляша...

Крячко поднялся из-за стола и шагнул к ней. В этот момент его слух уловил нарастающий гул автомобильного двигателя. Стас изменил траекторию и стремительно бросился к окну. Из-за поворота показалась белая «десятка», очертания которой терялись на заснеженном фоне. Автомобиль слегка занесло, но, когда он вернул себе управление, уверенно продолжил движение в сторону дома Завладской. Снег брызгами разлетался из-под задних колес. Крячко прищурился, и, когда «десятка» подкатила чуть ближе, поравнявшись с краем огороженной территории, он смог разглядеть в салоне двоих. Водитель и пассажир рядом. Оба в черных утепленных куртках и натянутых на глаза вязаных шапочках, вышедших из моды лет шесть-семь назад. Автомобиль остановился напротив калитки.

Полковник не стал обманывать самого себя радужными иллюзиями. Рывком метнувшись к столу, он схватил пистолет и уже вместе с ним вернулся к окну. Глаза Завладской округлились от страха. Она встала рядом со Станиславом. Слезы продолжали катиться по ее щекам, но Юля уже не смахивала их рукавом. Нижняя губа затряслась. На лице появилось безумное выражение, которое, как уже прекрасно знал Крячко в силу своего богатого опыта общения с женщинами, готово было в любую секунду излиться неконтролируемой истерикой.

– Отойди назад, – распорядился Станислав, но она будто и не слышала его слов.

Одновременно хлопнули две автомобильные дверцы, и прибывшие к дому Завладской мужчины ступили громоздкими армейскими ботинками на снег. Достали из-под курток черные пистолеты с навинченными на дула глушителями. Наблюдавший за ними через окно Крячко не мог не отметить профессиональные и полные решимости действия. Один из мужчин просунул руку между прутьев калитки и оттянул влево язычок замка. Второй навалился плечом, и калитка распахнулась. Заходить на территорию они не спешили. Встали у заградительных столбиков, каждый со своей стороны. Выжидали. Предупрежденные Лобановым, налетчики знали, что Завладская в доме не одна, а с вооруженным мужчиной. Нарываться по глупости на пули они не собирались.

Крячко потянулся рукой к оконной раме, но Завладская как кошка вцепилась ему в плечи.

– Стасик! Что ты собираешься делать?..

Он стряхнул ее, а когда повернулся, лицо у полковника было суровым и сосредоточенным.

– Юля, не вмешивайся. Ладно? Просто предоставь мне делать свое дело, и все. Не лезь. А еще лучше иди в ванную и сиди там.

– Нет!.. – Завладская была на грани нервного срыва. – Я не хочу!..

– Чего ты не хочешь? – Крячко чувствовал, что начинает откровенно свирепеть.

– Я не хочу умирать, Стасик! Не хочу... Пожалуйста... Помоги мне. Мне страшно!

– Я помогу тебе. Помогу. Если ты не будешь мне мешать. Понимаешь ты или нет?

Мужчины у калитки уже выждали положенный интервал времени, и один из них, тот, что был повыше и пошире в плечах, держа пистолет прямо перед собой, осторожно ступил на территорию участка. Бесконечно бездействовать они тоже не могли. По напряженной походке налетчика и по тому, как беспокойно бегали его глазки, сопровождаемые движением ствола, перемещавшегося от одного окна к другому, несложно было определить, в каком он состоянии. Его подельник не торопился повторить тот же подвиг. Он остался у калитки, держа под прицелом входную дверь в дом.

– Ты уйдешь? – Зрачки Станислава сверкнули.

– Нет!

– Черт!

Он грубо оттолкнул ее, рывком распахнул оконную раму и едва ли не по пояс высунулся наружу, встречая грудью хлынувший ему навстречу холодный поток воздуха. Плечистый налетчик заметил его сразу и без всякого промедления выстрелил. Пуля вонзилась в раму справа от Станислава, выхватив из нее деревянную щепку. Крячко прицелился и уверенно спустил курок. Налетчик дернулся и схватился левой рукой за простреленное правое плечо. Отступил на два шага назад и попытался вновь поднять руку с пистолетом. Полковник не позволил ему этого сделать. Он выстрелил снова, и на этот раз попал противнику в живот. Тот выронил оружие, сложился пополам, а затем и вовсе рухнул на колени посреди непротоптанной дорожки. Тяжелые кровавые капли вонзались в снег. В проеме калитки появился второй налетчик и трижды выстрелил в сторону Крячко. Стас вынужден был скрыться. Посчитав, что одного ствола с глушителем явно недостаточно для схватки с засевшим в доме неприятелем, налетчик левой рукой выхватил из-под куртки мини-автомат «узи», и скорострельная очередь обрушилась на обитый пенопластом корпус дома. Две или три пули, выпущенные из автомата, влетели в окно и ударили в противоположную стену. Завладская закричала. Громко и пронзительно. Похожий на вой милицейской сирены звук оглушил полковника.

– На пол! – скомандовал он.

Юля не слышала его. Она уже билась в истерике. Крячко обхватил ее за корпус и повалил на пол. Она попыталась сопротивляться. Застучала кулаками Стасу по ребрам, затем вскинула руки и несколько раз угодила ему по лицу. Острые ноготки расцарапали щеку. Крячко скривился от боли, но продолжал всей своей массой вжимать Завладскую в пол. Пули свистели у него над головой. Со звоном разлетелся стоящий на барной стойке фильтр для воды, с буфета рухнула на пол стеклянная вазочка, засвистела пробитая пулей вытяжка, со стен сыпалась штукатурка. Из разодранной щеки Станислава на белый свитер все еще дико кричащей и бьющейся в истерике Завладской упало несколько сиротливых капелек крови.

Когда канонада смолкла, Крячко вскочил на ноги и вновь бросился к окну. Раненный им налетчик уже отполз к калитке и пытался принять вертикальное положение, опираясь на столбик. Его напарник вставлял в «узи» запасной рожок с патронами. Стас выстрелил ему в руку. Отказать полковнику в меткости было сложно. Автомат упал в снег, но упрямый налетчик, не обращая внимания на быстро обагрившееся кровью левое запястье, отбросил в сторону пистолет и подобрал автомат правой.

– Я не хочу!.. – Завладская вскочила на ноги и кинулась в сторону выхода.

Чертыхаясь, Крячко настиг ее в два гигантских скачка и вновь повалил на пол. С улицы опять застрекотала автоматная очередь, и все повторилось, как в дурном сне. Свист пуль, звон разбитой посуды, осыпавшаяся штукатурка... И вновь женщина била и царапала лежащего на ней Станислава, беспрерывно вопя.

– Да заткнись же ты, черт возьми!

У Крячко сдали нервы. Он приподнялся на локтях, а затем, коротко замахнувшись, широко раскрытой ладонью ударил Завладскую по лицу. Она вскрикнула в последний раз и замолчала. Теперь уже слезы катились по щекам беззвучно. И она лежала на полу, не сопротивляясь. Стас повернул голову. Стрельба прекратилась, но на этот раз образовавшаяся пауза была значительно дольше. Затем до слуха Крячко донеся звук захлопывающейся дверцы автомобиля. А через секунду еще один, идентичный первому. Оставив Завладскую на полу, Крячко опять устремился к окну.

«Десятка» круто развернулась и понеслась прочь к повороту на трассу. Крячко опоздал. Как и с Лобановым. Распахнутая калитка раскачивалась на ветру, притоптанный снег обагрился кровью незваных налетчиков. Но сами они уехали. Оба. Полковник с досадой сплюнул в раскрытое окно.

* * *

Вторник. 14 часов 29 минут

Автомобиль въехал в небольшой коттеджный поселок. По расположению домов Гуров сразу узнал то место, которое описывалось в бумагах Цаплина. Майор постарался на славу. Впрочем, трудолюбия и скрупулезности ему всегда было не занимать. Территория была обнесена металлическим решетчатым забором. Въезд загораживали глухие ворота, поэтому машину пришлось оставить на небольшой парковочной стоянке недалеко от входа. Войдя на территорию поселка, Гуров наткнулся на сторожа, который и объяснил ему, как добраться до дома Альберта Доронина.

Полковник пошел пешком по дороге мимо однотипных двухэтажных домиков. Он миновал магазин, затем небольшой ресторанчик и вышел на дорогу, ведущую к трем стоящим особняком домам. Дома были расположены довольно плотно друг к другу, но вокруг каждого была огорожена довольно большая территория, почти втрое превышающая размеры дома. Гуров не очень хорошо разбирался в породах собак, но огромного пегого монстра, кобеля кавказской овчарки, он узнал сразу. Несмотря на то что собака не обращала никакого внимания на приближение посторонних, не заметить этого гиганта было просто невозможно.

Дом с собакой во дворе ничем не отличался от стоящих рядом строений, разве что был несколько проще и скромнее по внешней отделке. Он представлял собой довольно простую двухэтажную постройку с большой крышей, игравшей, по-видимому, роль третьего этажа. Во дворе дома была выстроена небольшая пристройка, судя по всему, обитаемый домик – скорее всего, для сторожа или прислуги. Между домом и пристройкой располагался гараж на две-три машины. Здесь и проживал глава детского фонда «Эдельвейс» Альберт Николаевич Доронин.

Гуров подошел к калитке и взялся уже было за ручку двери, но в этот момент кавказец сорвался с места и с глухим грудным лаем подскочил к забору. Полковник не стал пробовать открыть дверь, а позвонил в звонок. Хозяин не заставил себя долго ждать. Дверь дома отворилась, и на дорожку, ведущую от дома к калитке, вышел Доронин. Гуров определил его для себя как мужчину среднего роста лет сорока, несколько грузноватого, но не толстого.

Когда Доронин поравнялся с калиткой, Гуров представился:

– Полковник Гуров. Уголовный розыск. – Он не стал демонстрировать удостоверение.

– А, здравствуйте!..

– Альберт Николаевич? – уточнил полковник, не столько сомневаясь, сколько для проформы.

Доронин кивнул.

– Мне необходимо с вами поговорить.

– Подождите минуту, я договорюсь с Гошей. – сказал Доронин, кивая в сторону собаки. – Хотя, если вы не возражаете...

– Нет, думаю, будет лучше, если вы сами с ним договоритесь.

Вопреки ожиданиям Гурова, Доронин был весьма приятной наружности, а манера говорить невольно располагала к себе собеседника. Альберт Николаевич щелкнул замком двери, затем развернулся спиной к Гурову и пошел по направлению к вольеру. Фигура Доронина выдавала его наклонности. Было видно, что этот человек ведет активный образ жизни. Широкие плечи, твердая, пружинящая походка, быстрые движения. И вместе с тем питает слабости к соблазнам этого мира, о чем свидетельствовали небольшой живот, красные белки глаз и довольно распущенный вырез двубортной рубахи с английским воротничком, выбивающейся из-под накинутой на плечи короткой дубленки.

Когда собака была посажена в вольер, полковник потянул ручку двери вниз, толкнул калитку и оказался во дворе. К дому мужчины подошли почти одновременно.

– Я к вашим услугам, – произнес Доронин, останавливаясь на крыльце перед входной дверью. – О чем бы вы хотели со мной переговорить, полковник?

– Может, мы войдем в дом? – сказал Гуров. – Думаю, что разговор может затянуться.

– Да-да, конечно. Вы позволите предложить вам чашечку кофе? Или, может быть, коньяк?

– Остановимся на кофе.

Они вошли в дом. Доронин, скинув верхнюю одежду на тумбочку при входе, жестом предложил полковнику пройти в гостиную, а сам тут же удалился. Гуров остался один. Огляделся. Убранство гостиной не заслуживало особого внимания. Обычная для домов такого типа обстановка. Кожаный диван, огромный плазменный телевизор слева от него, обеденный стол. Полковника заинтересовал небольшой шахматный столик, расположенный в центре гостиной с массивной шахматной доской и расставленной на ней комбинацией.

Доронин вернулся в комнату.

– Коллекционные? – Гуров без приглашения присел к столику.

– Да, фигуры отлиты из олова на Петербуржском заводе. Доска итальянская, ручной работы. – Доронин произнес эти слова с гордостью и нарочитым пренебрежением, как владелец породистой лошади описывает ее достоинства. – Ваш кофе, полковник.

Он подкатил ногой еще один низенький столик на колесиках и водрузил на него чашку кофе. Гуров мысленно отметил тот факт, что кофе был всего один. Себе Доронин не налил.

– Вы любите решать шахматные задачи? – Полковник сделал маленький глоток. После всех треволнений сегодняшнего дня кофе оказался очень кстати.

– По большей части, я коллекционирую шахматные доски.

– А меня увлекает решение сложных комбинаций. Любая шахматная задача скрывает замаскированный способ решения. – Гуров кивнул на доску. – Вы знаете, я нашел у вас здесь любопытную комбинацию. У черных есть ход, кроме шахов. Пешкой на С-2, который разрушает позиции белых.

– Пожалуй, – сказал Доронин, присаживаясь напротив и невольно втягиваясь в предложенную Гуровым партию. Тут он вспомнил настоятельные наставления Лобанова и, сделав над собой усилие, перевел взгляд на лицо собеседника. Гуров явно владел инициативой разговора, а это не входило в планы Доронина, как, впрочем, не входил в его планы и сам приезд полковника. – И все-таки, что вас привело ко мне, полковник?

– Вам уже известно о сегодняшней перестрелке в стенах фонда? – Гуров не отрывал взгляда от шахматной доски. Он двинул вперед злополучную пешку на озвученную ранее позицию.

– Да. – Как и рассчитывал полковник, рука Доронина потянулась к стоящему на второй линии обороны коню. – Я сожалею, что инцидент произошел именно в стенах нашего фонда. Я не в курсе подробностей, но убежден, что сотрудники службы безопасности действовали строго по уставу.

– В этом еще предстоит разобраться следственным органам. – Гуров сделал ход черной ладьей. – Расскажите подробно о деятельности вашего фонда.

– А почему, полковник, собственно, вас заинтересовал фонд?

– Поверьте, Альберт Николаевич, у меня есть причины интересоваться, – сухо ответил тот.

– Я с удовольствием рассказал бы вам подробно о фонде при других обстоятельствах. Говорить о высоких материях в контексте произошедших событий как-то неловко. – Доронин задумался над следующим ходом со своей стороны, и на какое-то время в разговоре повисла пауза. – Но если коротко, то из средств фонда идет помощь российским домам ребенка. Усыновление детей за рубеж требует больших расходов на сопровождение процесса... Там детям созданы более благоприятные условия. Мы финансируем расходы на поездки, на услуги юристов при оформлении документов, оплачиваем услуги социальных работников... А в результате дети получают возможность жить гораздо более комфортно.

– А по какому принципу вы отбираете детей для усыновления за рубеж?

– Выбираем не мы. Семьи, желающие усыновить российских детей, сами обращаются к нам. Или непосредственно в дома ребенка. А мы уже выступаем посредниками между будущими родителями и российскими органами опеки. Я понимаю, что сегодняшнее ЧП может навести на двусмысленные предположения, но уверяю вас, полковник, это не более чем ужасное стечение обстоятельств...

Доронин говорил обстоятельно, взвешивая каждое слово. Казалось, он был расслаблен. Но Гуров обратил внимание, что Доронин во время своей речи не один раз сделал неловкое движение руки, не то стремясь подавить зевоту, не то просто почесать подбородок.

– Вы знакомы с неким Борисом Щетининым? – Гуров снова двинул ладью, и белый король оказался под шахом.

Доронин нервно сглотнул, наблюдая за тем, как рука полковника спокойно потянулась к чашке кофе.

– Фамилия на слуху, но не могу вспомнить конкретного человека... Когда-то я был знаком с Лидой Щетининой. Мы сидели с ней за одной партой и заглядывали друг другу в тетрадки. Больше никакой связи с этой фамилией что-то не нахожу.

– Боюсь, что это не та связь, – жестко произнес Гуров. – Человек, о котором я говорю, принимал участие в сегодняшней перестрелке в «Эдельвейсе». И по нашим данным, он начальник вашей службы безопасности.

Выигрывая несколько секунд на размышления, Доронин вывел короля из-под шаха.

– Месяц назад у меня в охране работал некий Борис, – сказал он. – Фамилии не помню, хоть убейте. Но я его уволил за нечистоплотность. Пару раз во время его дежурств в офисе из сейфа пропала круглая сумма денег... Я не исключаю, что этот человек мог выступить сегодня кем-то вроде наводчика, и произошедшее тесно связанно с его именем, а вас, вероятно, приняли за нового сотрудника службы охраны...

– Неплохая версия, – усмехнулся Гуров. Он допил кофе и отставил в сторону пустую чашку. Склонился над шахматной доской и вновь определил белого короля в шаховое положение. Последний уже практически был загнан в угол. У него оставался один-единственный ход для отступления. Предугадать дальнейшее развитие партии было несложно. – Еще один вопрос. Что вас связывает с родильным отделением первой городской больницы?

– С родильным отделением? То же, что и вас, и всех нас может связывать с родильным отделением, – попытался отшутиться Доронин, но на этот раз шутка ему явно не удалась. – Я не понимаю, полковник, что вас заставляет задавать мне подобные вопросы. Фонд уже более десяти лет служит на поприще социальных программ поддержки детей-сирот. Дело в том, что мы стараемся сопровождать ребенка от самого рождения до момента его усыновления и принятия в семью, на попечение приемных родителей. Очень часто, при рождении неполноценного ребенка, роженицы отказываются от таких детей прямо в родильном доме. Связи фондов, подобных нашему, с родильными домами – это необходимое и даже неизбежное сотрудничество.

Критическое положение на доске Альберт тоже прочел за раз. Без особого энтузиазма он сделал единственно возможный ход и грустно вскинул глаза на полковника. Гуров прицельно смотрел в лицо собеседнику.

– Дело в том, что в одном деле у нас фигурировала клиентка этого родильного отделения, которая подала жалобу на заведующую Юлию Владимировну Завладскую. Она сама принимала сложные роды, во время которых ребенку была нанесена небольшая травма. – Полковник решил напоследок подпустить в разговор немного блефа. – Завладская довольно странно повела себя в этом деле... Вместо того чтобы взять ответственность за произошедшее, она отстранилась, а в конечном итоге дело вовсе было спущено на тормозах...

Доронин широко зевнул, не в силах сдержать себя. Нервы его были на пределе.

– Трудно сказать, что там за дела, – буквально выдавил из себя Альберт. – Думаю, что мало чем могу вам помочь в этом вопросе. Я, разумеется, знаком с Завладской. Нас с ней связывает тесное сотрудничество. Она никогда меня не подводила, а по-человечески она, по-моему, очень отзывчива и добра. Но больше ничего не смогу вам сказать. Мы никогда не общались в неформальной обстановке...

Гурову стало понятно, что Доронин больше не скажет ничего такого, что могло бы пролить свет на интересующий сыщика вопрос. Но сама личность этого человека оставалась для полковника не менее загадочной, чем связь между «Эдельвейсом» и родильным отделением первой городской больницы.

– Ясно. Кстати, вам мат, Альберт Николаевич, – Гуров даже не стал делать завершающий ход слоном. Партия между ними так и осталась в предматовой ситуации.

Доронин согласно кивнул. Полковник решительно поднялся на ноги.

* * *

Вторник. 15 часов 6 минут

Из бокового кармана пиджака, висевшего на вешалке, Крячко достал новую обойму и перезарядил пистолет. Аккуратно положил его на стол рядом с мобильным телефоном. Вытер кровь тыльной стороной ладони с разодранной щеки. Чувство досады не оставляло его. Второй прокол за день. Да что там за день, за каких-то пару часов. И больше всего Станислав злился на самого себя, а не на людей из фонда, не на Завладскую. Только на себя. А с другой стороны, что он мог изменить сейчас? Для чего теперь это самоедство? Полковник развернулся. Юля лежала на полу лицом вверх и продолжала плакать. Слез уже не было, но ее хрупкие плечи сотрясались в беззвучных рыданиях. Крячко запахнул халат, подошел к ней и опустился на колени. Ласково провел рукой по растрепавшимся светлым волосам. В приступе истерики заколка слетела и теперь валялась неподалеку.

– Ну, все, успокойся, – как можно более ласково произнес Станислав. Прежнего раздражения в его голосе уже не было. – Они уехали. Тебе ничего не грозит.

– Я не хочу, Стасик, – в который уже раз за последнее время сказала она, словно эти слова были записаны на магнитофонную пленку. – Я не хочу умирать.

– Ты не умрешь. Я тебе обещал. А я никогда не нарушаю данное кому-либо обещание. Тем более я ни за что не нарушу обещание, данное тебе. Ты не умрешь...

– Мне очень-очень страшно, Стасик.

– Успокойся.

Похоже, что у нее в памяти не отложился эпизод, когда Крячко ударил ее по лицу. А пощечина вышла весьма хлесткой. На левой щеке Завладской до сих пор алел след от широкой руки полковника. Но она ничего не сказала по этому поводу. Не обратила внимания? Или просто решила не затрагивать эту тему?

– Не бросай меня!

Она рванулась вперед, и Крячко сам не успел опомниться, как Завладская оказалась в его объятиях. Он стоял на коленях, прижимая к груди ее голову. Волосы щекотали Станиславу ноздри. Он чувствовал аромат ее духов, ощущал тепло ее податливого тела. Он нежно и осторожно гладил ее по спине, когда пальчики Юли вдруг скользнули за отворот халата и коснулись груди полковника. Сердце Крячко заколотилось, как бешеное. Уже не в силах контролировать свои чувства и желания, он приподнял голову Завладской и с легкостью нашел губами ее губы. Она еще слабо всхлипывала, но охотно отозвалась на действия мужчины. Руки Крячко блуждали по ее телу. Все мысли о возможном покушении, о недавнем столкновении с Лобановым, а затем и еще с двумя налетчиками в эту секунду выветрились из его сознания. Отступила и досада за понесенные поражения...

Первым полетел в сторону свитер Завладской. Затем Стас ловко стянул с нее кожаные штаны, а заодно сдернул со ступней шерстяные носки. Халат скатился с его могучих атлетических плеч и плавно осел на темно-зеленый коврик с абстрактным рисунком из окружностей различной величины.

– О, Стасик!

Крячко накрыл ее своим телом. Завладская отрывисто дышала, массируя пальцами его плечи и шею. Она сама потянула его на себя, и их губы снова встретились. Станислав чувствовал, что сегодня он уже не потерпит того позорного фиаско, которое имело место несколько лет назад, после выпускного вечера, дома у Юли. Он был готов к реваншу. Готов к тому, чтобы реабилитироваться, как в ее глазах, так и в своих собственных. Рядом с мужским халатом приземлилось белоснежное кружевное белье. Между ними больше не было никаких препятствий.

– Да! Да! Стасик!

Завладская извивалась под ним. Ее глаза закатились, веки слегка опущены, ресницы сотрясала легкая дрожь. На щеках застыли черные струйки от смешанной со слезами туши, но Крячко не обратил на это никакого внимания. В эту секунду он полностью был во власти низменной животной страсти. Завладская отвечала ему тем же. Ее руки обвили крепкую шею Крячко, и они слились в единое целое. Время остановилось, и Стасу казалось, что он то медленно летит в бездонную пропасть, то стремительно взвивается ввысь. Тело его парило в космической невесомости.

Прошла секунда или вечность, прежде чем Крячко отделился от женщины, которую так давно и страстно желал. С губ Завладской сорвался глухой протяжный стон. Она запрокинула голову и замерла в такой позе. Воздух со свистом вырывался из приоткрытого рта в одном ритме со вздымающейся пышной грудью. Острые возбужденные соски были нацелены в потолок, как два готовых к бою орудия. Крячко откатился в сторону, подмяв под себя белый свитер Завладской. Растянувшись на полу, он лежал лицом вверх, и блаженная улыбка играла у него на губах. Реабилитирован!

– Стасик...

Юля повернулась на бок и заглянула полковнику в глаза. В ее взгляде всколыхнулась новая волна страсти. Она жаждала продолжения.

– Стас, – машинально, даже не задумываясь, поправил ее Крячко.

– Что?

– Мне не нравится, когда ты зовешь меня «Стасик». Я уже говорил тебе. Так называют тараканов.

– Оставь эти глупые комплексы. – Она пробежалась пальчиками по его волосатой груди. – У меня к тебе есть предложение...

– Какое?

Крячко отвел взгляд в сторону и только сейчас заметил, как изуродована пулевыми отверстиями конусообразная крышка камина. Мысли ловеласа мгновенно вернулись к текущим проблемам. Нужно было еще раз попытаться вызвонить Гурова и выяснить, все ли у него в порядке. Плюс ко всему, ужасно хотелось курить. Станислав перехватил Юлину руку и принял на полу сидячее положение. Она уткнулась лицом ему в спину.

– Пойдем в спальню, – негромко произнесла Завладская. – Там будет гораздо комфортнее, и потом... Обстановка. Я задерну шторы. Они совсем не пропускают света... А мы зажжем свечи. Четыре штуки.

Она коснулась его грудью, и Крячко почувствовал, как в нем снова, помимо его воли, просыпается острое желание. А почему бы и нет? Спальня или зал... В конце концов, какая разница, где проводить время.

– Хорошо. – Он нагнулся и поцеловал ее в шею. – Пойдем. Только сначала мне нужно позвонить...

– Потом...

– И покурить.

– Можешь покурить там. – Юля стремительно подалась вперед, и ее губы впились в губы Станислава. След от пощечины исчез, но потеки туши никуда не делись. Крячко ответил на поцелуй, но уже через секунду отстранился. – Пойдем, Стасик!

– Я же сказал тебе, не называй меня «Стасик». Стас! Меня зовут Стас. Запомни это наконец.

Он поднялся с коврика, и Завладская тут же последовала его примеру. Она не выпускала его руку из своей.

* * *

Вторник. 15 часов 13 минут

Гуров не стал заезжать в управление. У него оставалось меньше четырех часов на то, чтобы отыскать человека, пославшего Завладской письмо с угрозой. Полковник был уверен, что находится на верном пути. Особенно эта уверенность окрепла в нем после встречи с Дорониным и тех умозаключений, к которым он пришел, расставшись с Альбертом Николаевичем. Доронин лгал. Это было ясно как дважды два. Но никаких изобличающих вину Доронина доказательств у Гурова не было. Однако что-то подсказывало ему, что он знает, где и у кого эти доказательства можно было добыть.

Сопоставив разрозненные факты, Гуров выстроил для себя совершенно четкую версию происходящего. Версию относительно того, что могло связывать «Эдельвейс» и родильное отделение Завладской на криминальной ниве. А отсюда и прямой выход на письмо с угрозой. Конечно, предпочтительнее и проще было бы пообщаться на эту тему с самой Завладской, но Гуров был уверен в том, что ему вряд ли удастся разговорить Юлию Владимировну. Если бы она захотела, то раскрыла бы перед сыщиками все свои карты еще в первую встречу. А давить на Завладскую в том состоянии, в котором она сейчас находилась, полковник не собирался. По его мнению, это могло лишь осложнить ситуацию. Юля замкнется, и дело зайдет в тупик. Гуров избрал другой путь.

На его мобильнике висело несколько пропущенных вызовов от Крячко, но Гуров решил связаться с напарником позднее. Подкатив к зданию больницы, полковник припарковался практически в том же самом месте, где и в прошлый раз. Правда, зашел не через приемное отделение, а через парадный вход. Удостоверение сотрудника главного управления позволило ему беспрепятственно проникнуть на территорию больницы, а потом и непосредственно в родильное отделение.

– Где я могу найти Татьяну Аникееву? – спросил Гуров у первой повстречавшейся ему на этаже медсестрички. Кажется, это была та самая, что он уже видел раньше в компании большеглазой.

– Подождите секундочку. Я ее сейчас позову.

Девушка нырнула в ближайший кабинет, а Гуров остался дожидаться ее возвращения в коридоре. Опершись о подоконник, он достал сигарету, но прикуривать не стал. Задумчиво вертел в руках, внося последние коррективы в план предстоящей беседы. Машинально бросил взгляд на закрытый кабинет Завладской, ключ от которого полковник все еще хранил у себя в кармане.

Дверь отворилась, и в коридор вышла сама Аникеева. На ней по-прежнему был белый халат, но к нему добавилась и маленькая медицинская шапочка, криво сидевшая на макушке Татьяны. Волосы собраны в косу.

– Полковник? – Аникеева постаралась не выдать своего удивления. – Вот уж не ожидала увидеть вас сегодня еще раз. Что-то случилось? Вы нашли автора письма?

Гуров пристально смотрел ей в глаза, и старшая акушерка не выдержала. Быстро отвела взгляд, и это подсказало полковнику, что его подозрения небеспочвенны.

– Скажем так, у меня появились некоторые соображения, – уклончиво ответил он. – И я надеюсь более детально разобраться в них при вашем содействии.

– При моем? Но... Чем я-то могу помочь вам?

– Давайте, как и в прошлый раз, пройдем с вами в кабинет Юлии Владимировны, – предложил Гуров, быстро вынимая из кармана ключ и делая шаг вперед.

Аникеева невольно отшатнулась, напуганная его резким движением. С нервами у девушки было далеко не все так гладко, как хотелось бы.

– Ну, ладно... Кстати, как она?

– Я не видел ее с утра. Но, насколько мне известно, она еще жива. Ведь семи часов вечера еще нет.

Гуров отпер кабинет и пропустил Аникееву вперед. Девушка робко вошла и традиционно приземлилась на диванчике у стены, нелепо скрестив ноги. Гуров садиться не стал. Расстегнув пальто и заложив руки в боковые карманы, он остановился напротив Аникеевой, заставляя ее смотреть на него снизу вверх. Но она не стала этого делать. Ее внимание сосредоточилось на собственных руках с обгрызенными ногтями.

– Значит, так, Татьяна. – Гуров сунул в рот неприкуренную сигарету и зажал фильтр зубами. – Я буду краток, так как, по известным вам причинам, не располагаю лишним количеством времени. Для начала изложу вам факты. Если вы не в курсе, фактами мы называем то, что уже не требует никаких доказательств. Как аксиома. Ясно? – Психологическое давление, которое полковник намеревался использовать в разговоре с Аникеевой, началось с первых же слов. – Во-первых. – Он загнул один палец прямо перед носом девушки. – Мне известно о связи между вашим отделением и детским фондом «Эдельвейс». Лично вас я видел выходящей сегодня утром из темно-зеленого «Лексуса» с номерным знаком «х 390 зт». Я попросил навести справки и выяснил, что владельцем этого автомобиля является некто Лобанов Илья Романович, и он сотрудник «Эдельвейса». Во-вторых. – Гуров загнул еще один палец. – На меня сегодня дважды уже покушались. И один раз это случилось во время моего визита во все тот же «Эдельвейс». Из чего я делаю вывод, что кто-то очень не хочет, чтобы я активно копал под этот фонд, а значит, деятельность его не совсем законна. И это еще мягко выражаясь, Татьяна. И, наконец, в-третьих, – загнулся третий по счету палец, но уже через секунду полковник полностью сжал кулак и опустил его. – Мне известно, что Завладская интересовалась статьей в «Харьков таймс», где говорилось о судебном процессе, связанном с продажей детей на органы. Готов поспорить, что и «Эдельвейс» занимается чем-то подобным, с вашей легкой руки. Не так ли? Кстати, Татьяна, жизнь Юлии Завладской все еще находится под угрозой. Насколько я мог судить по нашей с вами первой беседе, вы хорошо относитесь к Завладской. Так что подумайте хорошенько и уясните одну вещь: от вашей сейчас откровенности со мной зависит очень многое, и в первую очередь – останется ли Юлия Владимировна жить или ее убьют в девятнадцать ноль-ноль, как обещали.

Гуров замолчал. Аникеева сидела ссутулившись под грузом обрушенной на нее информации. Казалось, она даже уменьшилась в размерах. Девушка терзала зубами указательный палец правой руки.

– Я закончил, – сурово возвестил полковник. – И жду вашей ответной речи, Татьяна. Время поджимает.

И тут она разрыдалась. Закрыла лицо ладонями и ничком повалилась на диван. Гуров молча смотрел на ее безобразную сухощавую фигуру. Часы на запястье полковника отсчитывали неумолимый бег времени. Аникеева подняла голову. Слезы еще катились по ее раскрасневшемуся лицу.

– Я скажу... – всхлипывая, произнесла она. – Дайте... воды... пожалуйста...

Гуров прошел к столику у окна и налил в граненый стакан воды из графина с узким горлышком. Вернулся и протянул стакан старшей акушерке. Она долго пила жадными прерывистыми глотками. Осушила стакан до дна. Гуров ждал. Девушка глубоко вздохнула. Машинально полковник отметил, что им было потеряно не менее пяти-шести минут.

– Лобанов обратился ко мне около полутора лет назад. – Аникеева все так же избегала смотреть Гурову в глаза и говорила, словно обращаясь к его ногам. – Мне нужны были деньги. Маме на операцию. Этот дьявол как-то узнал об этом. Не знаю, как... Он выдал мне аванс, и маме сделали операцию... При этом мне казалось, что я не совершаю ничего противозаконного. Даже наоборот. Отправка детей, от которых отказались родители, за рубеж, в благонадежные семьи. Это позже я узнала, что дети им нужны на органы...

– Как вы узнали?

– Лобанов сам сказал мне. Те двое детей, которых я предоставила фонду, им не подошли. По состоянию здоровья. Лобанов сказал, что дети должны быть абсолютно здоровыми и полноценными. И объяснил почему. Он же предложил мне осуществлять подмену детей.

– Как это? – Гуров чувствовал, как все в нем закипает против этой морально опустившейся особы, но старательно сдерживал эмоции.

Большим пальцем Аникеева отерла под глазами остатки слез и еще раз вздохнула.

– В родильной обычно находятся по две-три роженицы, а то и больше. Среди них есть одна отказница, но ребенок у нее неполноценный. Как правило, так и бывает. От ребенка редко отказывается нормальная женщина. Алкоголичка какая-нибудь или наркоманка... А рядом с ней другая женщина рожает хорошего, здорового ребенка. И их... их можно поменять. И тогда по документам получается, что от здорового отказались, а та, другая...

– Ладно, я понял, – недовольно оборвал Аникееву Гуров. У него даже появился какой-то тошнотворный, омерзительный привкус во рту. – Что дальше?

– Дальше я сказала Лобанову, что не смогу справиться с такой задачей в одиночку, и он посоветовал привлечь к нашему делу Завладскую. Я так и сделала. – Татьяна поморщилась под впечатлением нахлынувших на нее воспоминаний. – Я поговорила с Юлией Владимировной, и она согласилась. Это произошло уже около года назад. Вместе нам было сподручнее. Но она не знает, что дети идут на органы...

– А как же статья?

– В том-то и суть. – На глаза Аникеевой опять навернулись слезы. – Юлия Владимировна не скрывала, что занимается таким благородным занятием, как помощь детям. А потом ей позвонил кто-то из знакомых и посоветовал посмотреть одну интересную статью в «Харьков таймс» на ту же тему. Юлия Владимировна ее прочла. После этого у нас с ней состоялся пренеприятный разговор, но я уверила ее, что «Эдельвейс» не будет заниматься таким грязным делом, как продажа детей на органы. Не знаю, поверила ли она мне, но после этого случая Юлия Владимировна стала крайне замкнутой. Тем более что та женщина, о которой писали в статье, была знакомой Завладской. То ли они учились вместе в университете, то ли работали вместе до того, как Юлия Владимировна пришла работать к нам... Я чувствовала, что ей в душу закрались нехорошие подозрения.

– И вы сообщили об этом Лобанову? – догадался Гуров.

– Сообщила. – Аникеева поняла, к чему клонит полковник, и согласно качнула головой. – Когда пришло это письмо с угрозой, я сразу подумала о Лобанове. Но сомнения оставались... Почему убийство? И почему в такой категоричной форме? Юлия Владимировна изменилась, да, и, разумеется, любой ее нестандартный шаг был бы опасен для... всех нас. Но она вроде бы не собиралась никому доносить.

Версия Гурова полностью подтвердилась, но только в отношении нечистой игры со стороны «Эдельвейса». Торговля новорожденными детьми на органы – серьезная статья. Однако он так и не получил подтверждения тому, что письмо с угрозой исходило от Доронина или кого-то из его людей. Этого Аникеева не знала наверняка. Но полковник получил то, что хотел. Теперь ему было чем прижать Альберта Николаевича, а дальше... Дальше уже дело техники.

– Вы готовы в случае необходимости подтвердить в суде все то, что только что сообщили мне? – спросил он.

– А это поможет нам с Юлией Владимировной? – Похоже, Аникеева окончательно смирилась.

– Без сомнения.

– Тогда я готова.

Полковник бросил взгляд за окно. Выбраться из кабинета этим путем будет сложновато. Если не сказать – невозможно. Терять сейчас на Аникееву драгоценное время он не мог. Непозволительная роскошь. Достав изо рта сигарету, Гуров сломал ее и бросил в пепельницу на рабочем столе Завладской. Подбросил на ладони ключ от кабинета.

– Последний вопрос, Татьяна...

– Да?

Она впервые за долгое время посмотрела ему в лицо. Взгляд бессмысленный и блуждающий. Следы от выдавленных еще по молодости прыщей смотрелись особенно безобразно на красном заплаканном лице. Опустевший стакан Аникеева держала двумя руками, и Гуров заметил, как дрожат ее пальцы.

– И как много детей было продано вами в «Эдельвейс» за этот последний год?

– Я не вела таких записей. И не считала. Но, думаю... Что-то около тридцати.

Гуров медленно выпустил воздух из легких. Праведное негодование захлестнуло его с головой. Но полковник справился с собой и на этот раз. Однако не смог удержаться от того, чтобы не бросить Аникеевой на прощание:

– Я не очень религиозен, но уверен, что суд, который ожидает вас в скором времени, будет для вас не так тяжел, как тот, что ждет каждого из нас... Там.

Она ничего не ответила. Только слезы заструились по щекам еще сильнее. О чем думала Татьяна в эту минуту, Гуров не взялся бы гадать. Он развернулся и вышел из кабинета заведующей. Запер его на ключ. Пребывание наедине с самой собой для старшей акушерки будет сейчас нелишним. Скорее наоборот. Быстрым шагом полковник прошел по коридору, а затем спустился по лестнице на первый этаж. Людей, встречавшихся на его пути, он попросту не замечал. Негодование требовало какого-то выхода. И Гуров уже знал, в чем этот выход.

Остановившись на крыльце и вдохнув морозного февральского воздуха, он достал мобильник и набрал необходимый ему номер в управлении. Разговор с Цаплиным не отнял у полковника много времени. Он лишь коротко распорядился об аресте Аникеевой и объяснил майору, где и как тот сможет ее найти. Ключ ребятам из управления не понадобится. В отличие от хрупкой Татьяны, тот же Цаплин справится с дверью за считаные минуты. Сам Гуров не собирался дожидаться приезда коллег.

* * *

Вторник. 15 часов 30 минут

Весь двор был покрыт снегом, которого за день нападало столько, что верхняя кромка сугробов доходила почти до середины забора. Доронин с удовольствием вдохнул полной грудью морозный воздух, с шумом выпустил изо рта струю пара и, делая широкие круговые движения руками, попеременно – то вперед, то назад, – пошел к вольеру. Однако идти напрямую к вольеру не представлялось возможным. Ноги проваливались в снег по колено. Доронин подошел к калитке, возле которой со стороны дома стояла большая деревянная лопата, неловко взялся за древко, попытался сделать несколько движений, но большая лопата коробилась, задирая края. Усилий, которые прилагал Доронин, оказывалось явно недостаточно, чтобы сдвинуть с места загребаемый ком снега.

Едва уловимый на слух звук работающего двигателя, а затем и скрип приминаемого шинами снега привлек внимание Альберта. Он повернул голову. За забором показался темно-зеленый «Лексус» с черными стеклами, через которые с трудом проглядывали огоньки приборной панели. «Лексус» остановился, и из салона энергично выбрался Лобанов. Доронин уже ждал его.

Как только за Гуровым закрылась входная дверь около часа тому назад, Доронин скинул с ног домашние туфли, расстегнул рубашку и даже расслабил пояс на брюках, как бы пытаясь освободиться от давящего осадка, который остался от внезапного посещения полковника. Он босиком прошел в зал и с размаха опустился на мягкий кожаный диван. Бессмысленно глядя рассеянным взглядом перед собой, он широко зевнул, однако привычного облегчения, которое обыкновенно сопровождало этот процесс, он не почувствовал. Альберт попытался лечь на диван и, закрыв глаза, медленно сосчитать до десяти, однако на счете «пять» он не выдержал, вскочил на ноги и сделал быстрым шагом несколько кругов по комнате. Так он ходил минут десять, пока сам ни заставил себя остановиться. Ему явно никак не удавалось привести себя в спокойное состояние духа, что вызывало в дополнение ко всему еще и досаду. Альберт любил быть расслабленным, спокойно, без особого напряжения делать то, что требовалось от него в данный момент времени. Он осмотрелся вокруг себя и нашел взглядом на столике мобильный телефонный аппарат. Толкая столик коленом, Доронин подкатил его к дивану. Заняв удобное положение, он закинул ноги на нижнюю полку столика и, взяв телефон, нажал последовательно несколько клавиш на верхней панели аппарата.

– Да, – послышалось в трубке привычное отрывистое приветствие Лобанова.

– Это я, Илья.

– Я понял. Как раз собирался тебе звонить, Альберт, – как всегда чеканно выпалил тот.

– Что-нибудь еще стряслось? – не без внутреннего беспокойства спросил Доронин.

– Как тебе сказать... Есть один момент... Надо обсудить. Ты где? Дома?

– Дома. В коттедже.

– Я приеду. Через несколько минут. Я недалеко от тебя.

– Валяй, – с облегчением и несколько развязно произнес Доронин, после чего быстро захлопнул раскладной телефон-книжку и снял ноги со столика.

И тут он вспомнил, что его четвероногий питомец так и сидит запертый в вольере. Альберт поспешно оделся и вышел на улицу...

– Трудимся на ниве простого человеческого труда? От сохи, что называется? – бросил Лобанов, сам отворяя калитку.

Обычно он не был склонен к злословию и сарказму. И то, что сейчас Илья позволил себе не свойственный ему тон, выдавало крайнее недовольство какими-то событиями извне. Доронин так же неловко, как и взял, отставил лопату к столбу у калитки.

– Здесь поговорим, или пройдешь в дом? – скорее машинально спросил он, зная динамичную манеру Лобанова общаться даже с самыми близкими партнерами. Первый вариант его и самого не устраивал, поэтому, еще не дождавшись ответа, он отворил дверь и отстранился, пропуская Лобанова вперед.

– Ты меня совсем как неродного встречаешь. Или, может быть, все сегодня прошло так гладко, что разбора полетов не последует? – произнес Лобанов, проходя в дом и сбрасывая ботинки.

Доронин внутренне сжался.

– Есть хочешь?

Он первым прошел в гостиную, в которой, как ему казалось, еще не выветрился запах заваренного час назад для Гурова кофе.

– Ты же знаешь, мне, чтобы жить, нужно совсем немного, – ответил Лобанов. – Я могу вообще не есть. Не пить. Не спать. Не могу только делать хорошую мину при плохой игре. Дела должны делаться, и делаться хорошо. Таков мой девиз. – Илья прошелся по комнате и на несколько секунд приостановился возле стола с шахматами. Всмотрелся в расстановку фигур, качнул головой так, как обычно делают, желая выразить сочувствие, а затем продолжил движение. Обошел стол, приблизился к дивану и сел в самую середину. – Ладно, Альберт, я знаю, что ты не обращаешь на мои нападки внимания. Я только хотел спросить: «Тебе известно, что двоих наших хлопцев сегодня «сняли» в «Эдельвейсе»?

– Нет, подробностей я не знал. А откуда я мог знать? Ты мне сказал? Я вообще сидел здесь, как Робинзон, один, не зная, чего ждать... – Доронин позволил себе дерзкий тон, пытаясь хоть как-то снять напряжение.

– Так вот, – продолжил Лобанов. – Как оказалось, этот мент неплохо стреляет.

– Гуров?

– Он самый.

Доронин продолжал стоять, расположившись недалеко от дивана, спиной к шахматному столику.

– А Щетинин? – спросил он, подспудно думая, как вывести разговор на главную тему визита Гурова к нему лично.

– А что Щетинин? – Лобанов скривился. – Щетинин ушел. Не совсем гладко, правда. Он втопил в азарте так, что пост ДПС оперативно его затормозил на Ульяновской, но потом отпустил с богом. Однако все равно приятного мало.

– А Завладская? – задал новый вопрос Альберт, двинувшись в сторону стеклянного шкафа с хрустальной посудой и многочисленными вазочками.

Открыв одну створку, он снял с полки наполненную чем-то вазочку и аккуратно вынул ее из шкафа, не задев по пути ни одного фужера. Затем, подойдя к дивану, где сидел Лобанов, опустил вазочку на передвижной столик, стоявший неподалеку, и ткнул в вазочку пальцем, указывая тем самым, что это можно есть. В вазочке были орехи. Лобанов зачерпнул горсть. Его примеру последовал и сам Доронин.

– Завладская... – буркнул Илья. – Я был у нее. Она, ты знаешь, не одна. Она тоже с ментом, как выяснилось.

– Еще с одним?

– То-то и оно, Альберт. Так что мы и там постреляли немного. Скверно. Очень скверно, Альберт. Ты не находишь?

Доронин почувствовал, что его напряжение растет. Неконтролируемое чувство беспокойства, которое захлестнуло его после отъезда Гурова, возвращается. Но молчать дольше было нельзя. Недосказанность так и висела в воздухе.

– Гуров был сегодня здесь, – произнес наконец Альберт, уверенный, что за этим последует не очень приятная реакция напарника.

Однако в разговоре вновь повисла пауза, во время которой Лобанов, как ни в чем не бывало, продолжал сплевывать крупицы мелко раздробленной кожуры от ореха в пепельницу.

– Мне не удалось его выпроводить, – негромко сказал Доронин. – Он знает, как раскрутить собеседника на разговор. В общем, пришлось принять его в доме.

– Ты мне ничего не сказал об этом по телефону, – раздраженно бросил Лобанов.

– Это то, о чем я собирался с тобой поговорить. Кстати, имей в виду, что мне пришлось отмазать Щетинина. Он наломал дров. Короче, завтра же проведи по бумагам увольнение Щетинина месяц назад. Я его уволил за подозрение в краже и все такое...

– Сам проведи, Альберт. И не завтра, а уже сегодня. Хватит сидеть сиднем у себя в коттедже, по ресторанам всяким таскаться. Пора и делами заниматься. Не все же мне одному... Езжай в «Эдельвейс». – На этих словах Лобанов встал и, разминая шею, сделал несколько круговых движений головой. Прошел несколько шагов вперед и оказался у шахматного столика. – А это, я так понимаю, ваша партия в шахматы. Ну не мог же ты, в самом деле, сам вогнать себя в матовое положение. Ты не любишь острых углов...

– Очень остроумно, – прервал партнера Доронин. – Я же сказал, что он умеет перехватить инициативу. А что, по-твоему, я должен был делать? Не пускать его? Не играть в шахматы? Я должен был окопаться? Да? Ты же понимаешь, он серьезно взялся, я бы лишь выиграл время. И то несколько часов...

– Ты на удивление умен, Альберт, – съязвил собеседник. – И прав. Как всегда... Говоришь, как печатаешь.

– Хватит! – взорвался Доронин. – Ты сам-то что думаешь?

Лобанов помолчал.

– Думаю, что мы на грани, – сказал он после паузы. – А так... Тебе действительно нельзя было не открыть ему дверь, не вступать с ним в шахматные баталии... Согласен, Альберт. Полностью согласен.

Доронин опять начал, как час назад, ходить кругами по комнате. Он уже не слушал откровенные выпады Лобанова. Он, как это часто бывает с человеком в экстремальной ситуации, перестал суетиться, а начал искать выход, мысленно перебирая возможные варианты.

– Делать-то что? – после некоторого колебания задал все-таки вопрос Доронин, понимая, что тем самым окончательно утрачивает позицию лидера. – Поеду я в «Эдельвейс» – не вопрос. Ну а потом?

– Я вижу только один выход, – жестко отчеканил Лобанов, в упор глядя в лицо переставшему маячить из угла в угол Доронину. – Думаю, ты и сам его нашел, Альберт, без меня. Убрать Гурова. Этот легавый слишком активен, и напугать его нам не удалось. К тому же, я подозреваю, он уже многое знает из того, чего знать не должен был бы. Более того, я убежден, что он не остановится, а будет рыть дальше, и самые дурные из твоих предчувствий приобретают все больше шансов сбыться.

– Так убирай его, черт возьми!

– Не ори, Альберт. – Лобанов получил все, что хотел. Устный приказ был отдан. – Ладно. Мы все обсудили, сказать больше нечего. Проводи меня.

Мужчины друг за другом вышли на улицу. Лобанов пересек территорию и молча пошел к «Лексусу». Он даже ни разу не обернулся. Доронин не стал дожидаться, пока машина отъедет, а развернулся и энергично пошел к вольеру с собакой. Ноги глубоко проваливались в снег, приходилось неестественно высоко поднимать каждую после того, как он вынимал ее из образовавшейся лунки. Выпустив пса, Доронин вернулся к входной двери и пригласил щелчком пальцев собаку подойти поближе. С размаху, от души ладонью хлопнул пса по холке, а затем по плечу и груди. Огромный пес воспринял это, как и подобает. Как приглашение к любимой игре с хозяином. Пес рычал и пытался ухватить рукав куртки Доронина, а тот продолжать бить кобеля попеременно обеими руками по крупу. Тот разъярялся все больше. Это слегка сняло напряжение Альберта. Он поправил сбившуюся дубленку, заставил себя глубоко вдохнуть морозный воздух и пошел в дом.

* * *

Вторник. 15 часов 36 минут

Первым, что бросилось в глаза Кремневу, так это распахнутая настежь калитка. Металлическая створка с легким скрипом раскачивалась на ветру. Кремнев остановил машину, заглушил двигатель и поспешно выбрался из салона. На нем была теплая дутая куртка спортивного покроя с накинутым на голову капюшоном, черные джинсы и высокие шнурованные ботинки. Широкоскулое обветренное лицо украшала черная испанская бородка.

Константин подошел к калитке и замер. Падающий снег успел запорошить следы на дорожке, но кровь на заградительном столбике просматривалась превосходно. Кремнев провел пальцем по багровому потеку. Кровавый след был совсем свежим. Какого черта? Что тут произошло? Он ступил на участок и машинально прикрыл за собой калитку. Неторопливо ступая, Кремнев пристально смотрел себе под ноги, но ничего существенного больше не обнаружил. Снегопад сделал свое дело. Кремнев поднял глаза и буквально наткнулся взглядом на отсутствующее окно. Вместо одного из привычных иллюминаторов дома красовался надувшийся от ветра целлофан. Строительство загородного коттеджа Завладской так и осталось незавершенным в отношении внешней отделки, а потому по периметру дом был просто обит пенопластом. Теперь Кремнев видел, насколько тот изуродован пулевыми отверстиями. Юлю обстреляли. Но кто? Почему? Константин терялся в догадках. Первым неудержимым порывом было стремительно броситься в дом, взбежать на крыльцо, распахнуть дверь, и Кремнев уже даже сделал пару энергичных шагов в заданном направлении, но потом остановился. Мало ли что... Вместо этого он, крадучись, двинулся вокруг строения, желая осмотреть прилегающую территорию со всех сторон. Но за последние пару минут он не нашел для себя ничего нового. Дом был атакован неизвестными только с лицевой стороны. Ни следов выстрелов, ни крови...

Кремнев вернулся к крыльцу. Преодолел три гранитные ступеньки и замер непосредственно перед входной дверью. Плавно потянул ручку вниз, но дверь не поддалась. Она была заперта. Нахмурившись, Константин запустил руку в карман и вынул ключ. Легко вставил его в замочную скважину и дважды провернул. Вновь опустил ручку вниз, и на этот раз дверь дома гостеприимно открылась. Кремнев переступил порог. Прислушался. Ответом ему была абсолютна тишина. Мужчина поспешно разулся, сбросил с головы капюшон, расстегнул куртку и, не задерживаясь в холле, сразу прошел в гостиную. Здесь версия того, что на дом Завладской был совершен вооруженный налет, только подтвердилась. Разбитая посуда, осыпавшаяся со стен штукатурка, пробитый пулей воздухоочиститель... Кремнев нервно сглотнул. Рядом с камином на подаренном им Юле зеленом коврике валялась разбросанная одежда. Ее свитер, кожаные штаны, нижнее белье. Рядом лежал и роскошный махровый халат самого Кремнева, привезенный им к Завладской в позапрошлые выходные. Константин шагнул вперед, склонился и почти машинально подобрал с коврика женские трусики. С силой сжал их в кулаке, и на лице мужчины при этом гневно заходили желваки. Кровь у калитки, дыры от пуль в пенопласте, разбитое окно и все остальное мгновенно потеряло для Кремнева актуальность. Налет неизвестных как-то сам собой отошел на второй план. В глубине души шевельнулось нечто, напоминающее тупую щемящую боль. Червь ревности.

Кремнев отбросил трусики, как что-то скользкое и гадкое, свирепо хрустнул костяшками пальцев и быстро двинулся в направлении спальни.

Крячко сидел на кровати с отброшенным в сторону одеялом и курил, поставив пепельницу себе на колени, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. Юля лежала позади него без движения. То ли уснула, то ли отдыхала после всех тех безумств, которым они предавались со Станиславом последние полчаса. Дыхание Завладской было ровным и спокойным. Она парила на вершине блаженства. Крячко чувствовал себя героем и...

Юля вскочила как ошпаренная, словно ее подбросила с кровати какая-то потусторонняя сила. Поспешно завернувшись в одеяло и поджав под себя ноги, она испуганно уставилась на остановившегося в дверном проеме Кремнева. Этот нездоровый блеск в его глазах Завладская прекрасно знала. Ревности и агрессии этому человеку было не занимать. Юле уже приходилось сталкиваться с ним в таких ситуациях. Не столь откровенных, как сейчас, но достаточно двусмысленных.

– Мило, – разомкнул губы Константин. Он говорил спокойным низким голосом, и это только еще больше пугало Завладскую. – Очень мило. Ты сообщаешь мне по телефону, что у тебя серьезные неприятности, я приезжаю, вижу кровь, следы от пуль, мое беспокойство за тебя возрастает с каждой минутой, а в итоге... Оказывается, что ты тут просто развлекаешься с очередным хахалем, как последняя шлюха.

Крячко стремительно поднялся, готовый заступиться за оскорбленную даму, и тут же с растерянностью заметил, что у него под рукой нет никакой одежды. Халат он бросил в гостиной, а его собственное белье по-прежнему висело на просушке. Неловкая получалась ситуация.

– Я же просила тебя не приезжать, Костя, – не нашла никакого более веского аргумента Завладская.

– Разумеется, просила. – Он обнажил зубы в саркастической ухмылке. – Ты ведь не хотела, чтобы я застал тебя с ним. – Кремнев ткнул пальцем в направлении голого Крячко.

Стас подхватил подушку и прикрылся ею.

– Послушайте...

– Я не с тобой разговариваю, – грубо оборвал его Кремнев, и только в эту секунду в его голосе обозначились свирепые интонации. – Я разговариваю со шлюхой.

– Она не шлюха!

– Костя, перестань! – Завладская спрыгнула с кровати, поплотнее завернулась в одеяло и, прошлепав босыми ногами по линолеуму, встала так, чтобы загородить мужчин друг от друга. – Я не хочу перед тобой оправдываться. В конце концов, я тебе не жена, а вполне свободная женщина. Но у меня действительно очень серьезные неприятности. Кто-то собирается убить меня, я получила сегодня ночью письмо с предупреждением... А это... – она покосилась в сторону Станислава. – Это полковник Крячко из уголовного розыска. Он охраняет меня...

– Я вижу.

– Ничего ты не видишь! – взвилась Завладская. – То есть нет, ты, конечно, видишь, но... На нас напали, была перестрелка, со мной случилась истерика, и Стасик...

– Стасик? – Кремнев шагнул вперед.

– Станислав. – Крячко открыто смотрел ему в глаза. – Все это правда. Вы же сами видели следы от пуль.

– Да, я видел. – Он напряженно окинул взглядом с головы до ног крепкую фигуру полковника, словно оценивал его как потенциального противника. А может, вовсе и не потенциального. – Только я ни черта не понял из всего того сумбура, который сейчас услышал. Хотя это и неважно. Мне уже наплевать. Меня волнует совсем другое. Полковник, значит? – Глаза Кремнева остановились на подушке, которой Стас прикрывал причинное место. – Настоящий полковник. Поздравляю, Юля. А почему же сразу не генерал? Если уж трахаться, так с кем-нибудь посолиднее. Или тебе без разницы?

Крячко не мог этого больше терпеть. По сути, правда была в этот момент не на его стороне, но и выслушивать оскорбления, как в свой адрес, так и в адрес Завладской, он тоже не собирался.

– Послушай, ты!.. – Интеллигентность и вежливость как-то испарились из его голоса.

Кремнев не дал ему высказать начатую мысль. Тема разговора была исчерпана, и сдерживать дальше свою агрессию уже не имело никакого смысла. Резким движением он ухватил стоящую перед ним Завладскую за шею и грубо отпихнул ее в сторону. Юля споткнулась, не удержала равновесия и упала на пол. Одеяло распахнулось, обнажив ее нежно-белое с голубыми прожилками тело. Кремнев рванулся вперед и что было сил врезал полковнику кулаком в челюсть. Клацнули зубы, и голова Крячко качнулась назад. Искры посыпались из глаз, но он устоял. Более того, когда ослепленный яростью Кремнев предпринял на Станислава новую атаку, тот уже был готов к этому. Бросив подушку, Крячко выставил блок, и рука противника наткнулась на его остро отставленный локоть. Затем он сам врезал Кремневу в область солнечного сплетения, и это заметно охладило пыл последнего. Жадно хватая ртом воздух, Константин отступил. Но Стас, тоже немало разозленный и жаждущий закрепить первый успех, ударил его еще раз. Кулаком в голову. Кремнев отлетел назад, как выпущенное из пушки ядро, и впечатался спиной в стену. Рукой задел навесное овальное зеркало, оно сорвалось с крюка и с оглушающим звоном упало на пол, разлетевшись на крупные острые осколки.

– Нет! – Завладская была уже на ногах. Поднимать одеяло она не стала и предстала перед мужчинами во всей своей красе. – Костя! Стасик! Боже мой! Что вы... Не надо, Стасик.

Но Крячко не двинулся на добивание. Оглушенный неприятель медленно оседал вдоль стены рядом с грудой осколков, отражающих мерцание четырех зажженных свечей. Стас поднял подушку и снова прикрылся ею. Ныла поврежденная скула.

– Что вы наделали? Зеркало... Нет! – Завладская закрыла лицо руками. – Я не вынесу. Я этого не вынесу. Вы хоть знаете, какая это примета? Только этого мне сейчас не хватало... Меня убьют, Стасик. Теперь меня точно убьют...

Кремнев оперся ладонью о стену. Из левой ноздри показалась струйка крови, перевалилась через верхнюю губу и, сорвавшись, упала на куртку Кремнева. Перед глазами у него все плыло, и Константину понадобилось чуть больше минуты, чтобы вновь сфокусировать взгляд на полковнике. Рваться в новую атаку он уже не стремился. Произошедшего оказалось достаточным для того, чтобы Кремнев осознал, насколько он проигрывает неожиданному противнику по физическим показателям. К тому же удар Крячко заметно притупил агрессию молодого человека.

– Шлюха! – бросил Кремнев Завладской.

– Кажется, я сказал тебе... – Крячко вновь двинулся на него.

– Стасик, я прошу тебя. – Завладская повисла у полковника на руке. – Оставь. Ты слышал меня? Зеркало... Я не хочу...

Кремнев с трудом оторвался от стены. Его гневный взгляд скользил по обнаженному телу женщины.

– Нельзя так, Юля, – почти спокойно произнес он, и эта его интонация заставила Завладскую на пару секунд отвлечь свое внимание от расколотого зеркала. – Нельзя все время вытирать об людей ноги.

– О чем ты?

– Обо всем.

Гнев погас в его глазах. Вместо него появились печаль и чувство обреченности. Подняв руку, Кремнев утер кровь под носом, задумчиво посмотрел на измазанный рукав и горько усмехнулся. Крячко пристально наблюдал за ним. Но тот больше ничего не делал. Перешагнув через осколки, Константин направился к выходу из спальни. У самого порога он остановился, вынул из кармана связку ключей, неторопливо отсоединил от нее два и широким движением бросил ключи на кровать. Металл звякнул о металл.

– Я давал тебе шанс. Я всегда давал тебе шанс. Но не ты...

Константин развернулся и вышел. Ни Завладская, ни тем более Крячко не последовали за ним. Через минуту до их слуха донеся звук захлопываемой входной двери. Юля опустилась на колени и взяла в руки один из кривых осколков зеркала. Станислав заметил, как дрожат ее пальцы. Но на этот раз ни слез, ни истерики не было. В Завладской будто что-то надломилось.

* * *

Вторник. 15 часов 51 минута

«Пежо» с трудом пробивался в интенсивном транспортном потоке. Из-за непрекращающегося снегопада пробки на дорогах стали появляться все чаще. Не спасали даже старательно работающие снегоочистительные машины. Гуров нервно постукивал пальцами по рулевому колесу. То, что он узнал от Аникеевой, всколыхнуло в нем гамму негативных эмоций. Полковник не мог избавиться от мыслей о новорожденных младенцах, участь которых так жестоко была предопределена руководителями фонда «Эдельвейс». И не без участия заведующей родильным отделением и старшей акушерки. У Гурова не было оснований не верить Аникеевой. Но то, что Завладская не знала о дальнейшей участи несчастных детей, нисколько не оправдывало ее поступка с намеренной подменой.

Гуров выбрался из пробки и решительно бросил «Пежо» вперед на предельной скорости, на какую его автомобиль был только способен. В этот момент в кармане пальто завибрировал мобильник, а уже секунду спустя вибрация сменилась негромкой мелодией. По звонку полковник определил, что его вызывает кто-то незнакомый. Мелодия не соответствовала ни номеру Крячко, ни номеру Орлова. С ними у Гурова сейчас не было времени на лишние, ни к чему не ведущие разговоры. Одной рукой полковник достал аппарат и взглянул на определитель. Так и есть. Незнакомый номер.

– Полковник Гуров! Кто это?

Абонент ответил не сразу. Гуров слышал его дыхание.

– Я слушаю, – поторопил он звонившего.

– Я тут подумал, Гуров. – Речь неизвестного была спокойной и размеренной. Он обращался к полковнику, как к старому знакомому, с которым не далее как вчера потягивал в баре холодное светлое пиво. – Что-то мы все ходим с тобой сегодня одними дорожками, а встретиться никак не можем. Не по-мужски как-то получается. Согласен? Вроде как мы избегаем друг друга, что ли. Или боимся...

– С кем я говорю?

Подсознательно полковник догадывался, кто его таинственный собеседник, и уже через мгновение он мог убедиться, что и на этот раз интуиция не подвела его.

– Ах, да! Я ведь не представился, – хмыкнул тот. – Лобанов. Илья. Заместитель генерального директора детского фонда «Эдельвейс».

– И что же ты хочешь, Лобанов?

– Я же уже сказал. Надо бы встретиться, поговорить...

– О чем?

– Ну, хотя бы о твоих сегодняшних подвигах. – Судя по звуковому фону, Илья, так же, как и Гуров, находился в машине. Полковник даже невольно огляделся, предполагая, что Лобанов вполне мог двигаться параллельным курсом по соседней полосе дороги или непосредственно за его «Пежо». – Ты наделал такого шухера в «Эдельвейсе». Двух охранников убил ни за что ни про что, заморозил, можно сказать, нам всю деятельность. Фонд терпит убытки, а наш начальник службы безопасности...

– Хватит трепаться, – оборвал его Гуров. – Откуда у тебя мой номер?

– Это так важно?

– Не очень. – В памяти Гурова всплыл темно-зеленый «Лексус», отъезжающий от первой городской больницы. Что-то подсказывало полковнику, что во всей этой истории, и в руководстве «Эдельвейса» в том числе, Лобанов играет куда более значимую роль, чем его непосредственный шеф, Альберт Доронин. И если кто-то и может стоять за письмом с угрозой в адрес Завладской, так только он. – Хочешь встретиться? Я не имею ничего против. Только время у меня, можно сказать, по минутам расписано. Но для тебя я найду окно. Говори, где и когда?

– Значит, вызов принят? – Илья снова усмехнулся в трубку.

– А ты в этом сомневался? Назови время и место.

Лобанов не стал раздумывать. Видно, он уже был готов к подобному повороту событий.

– Знаешь мотель «Краузи» на Топольчанской? – спросил он.

Гуров знал. Некогда частный двухэтажный дом был перестроен год назад под элитный мотель для состоятельных гостей столицы, жаждущих комфорта и уединения одновременно. Очень дорогое и престижное удовольствие.

– Я буду там минут через шесть-семь, – продолжал говорить Лобанов. – Приезжай, Гуров. Пообщаемся.

Связь прервалась. Остановившись на перекрестке и дождавшись зеленого света, полковник повернул налево и взял курс на Топольчанскую. Подобно Лобанову, он тоже рассчитывал добраться до места минут за десять. Неплохо было бы еще и опередить последнего. Гуров существенно увеличил скорость.

Он подъехал к «Краузи» в четыре часа. Красного цвета двухэтажный особнячок смотрелся очень приветливо. Огороженный заборчиком садик с декоративными вазонами в это время года выглядел пустынно, но даже это обстоятельство не могло сгладить общего благоприятного впечатления.

Темно-зеленый «Лексус» Лобанова стоял у ворот на узенькой подъездной дорожке. Самого Ильи не было видно, из чего Гуров сделал вывод, что тот уже находится внутри дома. Поставив свой «Пежо» так, чтобы загородить «Лексусу» выезд, полковник выбрался из салона. Одернул пальто и уже ставшим привычным за сегодняшний день движением расстегнул его, обеспечивая быстрый доступ к оружию. У автомобиля Лобанова он остановился и на всякий случай заглянул внутрь. На переднем пассажирском сиденье валялся старенький «Люггер». Что это? Дешевая рисовка? Гуров потянул на себя ручку, но «Лексус» оказался заперт. Полковник отворил калитку и ступил на территорию мотеля. К домику вела заваленная снегом дорожка, на которой отчетливо виднелись следы мужских ботинок. Лобанов прошел тут совсем недавно. Пару минут назад, если не меньше.

На Топольчанскую выходило шесть окон. Три на первом этаже и три на втором. Гуров не успел сделать и двух шагов по дорожке, как центральное окно на втором этаже отворилось, и в проеме появился Илья. В руке у него был пистолет. Тянуть резину он не стал, а сразу выстрелил в Гурова. Полковник едва успел отскочить в сторону, выхватывая из кобуры «штайр». Вслед за первым выстрелом раздался второй, но и на этот раз Гурову удалось избежать попадания. Вскинув вверх руку, он, не целясь, спустил курок. Лобанов на мгновение скрылся, но этого времени полковнику оказалось достаточно для того, чтобы в три прыжка преодолеть оставшееся расстояние до крыльца. Дверь была открыта, и Гуров проскользнул внутрь.

Свет в доме не горел. Вполне достаточно было естественного освещения из окон. Не тратя времени на осмотр первого этажа, Гуров опрометью бросился к лестнице. Замер у ее основания и посмотрел наверх. Ни один звук не нарушал установившейся тишины. Запоздало полковник подумал о том, что Лобанов мог приехать не один, но тут же отбросил такую версию. Его не стали бы долго томить в неизвестности. Огонь был бы открыт сразу из нескольких окон.

– Ты кретин, Гуров! – раздался сверху крик, словно ножом взрезавший тишину. – Я считал, что ты умнее. И хитрее. Будь я на твоем месте, я никогда бы не явился на эту стрелку один. Я бы вообще на нее не явился. Послал бы на Топольчанскую наряд ОМОНа или СОБРа. Они бы быстро кому надо ласты завернули. Или пристрелили. А чего руки марать?.. Но ты приехал. Молодец! Очень смелый поступок. Но глупый...

Гуров счел для себя лишним вступать с Лобановым в дискуссию. Определив для себя по доносившемуся голосу, что противник никак не может находиться у верхней площадки лестницы, полковник начал неспешный подъем по ступенькам. Ступал осторожно и бесшумно, плавно перенося вес тела с одной ноги на другую.

– Надеюсь, ты понимаешь, что живым я тебя из этого дома не выпущу. Стоит тебе только вновь выйти на территорию, и на этот раз я уже не буду столь опрометчив в стрельбе, – не унимался Лобанов. Голос его звучал звонко и бодро, эхом отскакивая от бетонных стен. – Поднимайся. Поднимайся сюда, Гуров. И мы в честной схватке выясним, так ли ты быстр и ловок, как о тебе говорят. Я наводил справки, Гуров. Мне сказали, ты – тертый мент. Крутой! Знаешь, о чем я сейчас жалею? О том, что нам с тобой не довелось встретиться раньше.

Ступенька за ступенькой оставались позади полковника. Он остановился только тогда, когда понял, что после очередного шага его голова окажется выше поверхности лестничной площадки. Осторожно сняв с себя пальто, Гуров резко подбросил его вверх, и тут же две пули вонзились в кожаную пропитку. Пальто слегка снесло в сторону, и оно упало на верхнюю ступеньку. Лобанов рассмеялся.

– Умно, очень умно, – сказал он. – И, главное, оригинально. Снимаю шляпу, Гуров. Только что дальше? Что ты теперь подбросишь? Рубашку? Штаны? Я думаю, у меня хватит патронов на то, чтобы расстрелять весь твой гардероб.

Таиться уже не имело смысла. Его местонахождение было обнаружено противником, и потому Гуров произнес:

– Идея с письмом – это твоя находка, Лобанов?

– С каким еще письмом?

– Письмо с угрозой, которое получила Завладская. В нем написано, что ее убьют сегодня в семь часов вечера. Удовлетвори мое любопытство, Илья. Зачем нужен был такой фарс? Зачем нужно было ее предупреждать?

Задавая вопросы, полковник продолжал искать выход из сложившейся ситуации. Если он не окажется на втором этаже, Лобанов останется для него недосягаем.

– Не гони пургу, – отозвался Илья. – Никто не писал твоей Завладской никакого письма с угрозами. И убивать ее никто не собирался. К чему такой хипеш?

– Вы не писали ей писем с угрозами?

– Мы че, больные? – Теперь в голосе Лобанова появилось раздражение. Это было на руку Гурову. Раздерганный противник имеет больше шансов на ошибку. – Не пудри мне голову, Гуров. Это ты таким дуракам, как Доронин или Щетинин, будешь байки рассказывать. Думаешь, я не понял, что происходит?

– А что происходит?

– Тебе нужен был «Эдельвейс». С самого начала ты и был на него настроен. – Лобанов все больше распалялся с каждым произносимым словом. – Скорее всего, это был чей-то заказ...

– Чей заказ?

– Не знаю чей. Может, этого мудака Ромашова, который мнит себя большой политической шишкой и воображает, будто весь мир крутится вокруг его персоны, а может, и еще кого-то из стоящих у власти. Этим ублюдкам всегда мало денег, и их дергают завидки, если кто-то находит более или менее стоящий бизнес...

– Значит, ты полагаешь, что торговля новорожденными детьми на органы – это стоящий бизнес? – Гуров стиснул зубы.

– А ты уже и об этом знаешь? – с досадой отозвался Лобанов. – Завладская насвистела? Или Аникеева? Я говорил Альберту, что от этих баб у нас будут одни только неприятности. Черт возьми!.. Ладно, проехали. В конце концов, теперь уже не имеет значения, кто и что тебе там понарассказал. Ты-то этой информацией ни с кем поделиться уже не сможешь. А что касается бизнеса, да, я считаю его стоящим. Это была моя задумка. Никому и не пришло больше в голову, что деньги можно добывать так легко. Это уже потом Доронин чухнул, что к чему. А поначалу моргал глазами и совался ко мне за советами по каждому пустячному вопросу. «А это как, Илья?», «А то?»...

Воспользовавшись словоохотливостью собеседника, Гуров присел на корточки, согнулся, насколько позволяла его комплекция, и с трудом поднялся еще на несколько ступеней. Спуститься назад в таком положении он бы уже не смог. Ходы к отступлению были отрезаны. Впрочем, Гуров и не собирался этого делать. От верхней площадки его отделяло теперь всего три ступени. Всего три... Взгляду полковника открылась часть комнаты, но Лобанова поблизости видно не было. Зато он отлично видел окно, стоящий рядом платяной шкаф, уголок верхней спинки дивана... Стоп! Мысль споткнулась обо что-то, и Гуров старательно стал прокручивать ее назад. Диван, шкаф, окно... Окно! Внимание полковника привлекли занавески на окнах. Сшитые из шелка, они ниспадали складками по принципу театральной маркизы. То, что нужно.

– Ты ушел, что ли, Гуров? – позвал его Лобанов, и полковник с удовольствием отметил присутствие в его голосе нервных интонаций. – Или наскучило языком чесать? Прав я оказался? Да? Конечно, прав. Ты выполнял заказ. И крыть тебе уже нечем, Гуров.

Он не ответил. Ноги сыщика начали затекать. Покусывая нижнюю губу, Гуров сумел-таки просунуть руку в боковой карман брюк и нащупать в нем подаренную женой на Новый год бензиновую зажигалку с памятной гравировкой на гладком корпусе. «Бесконечно любимому спутнику жизни от Марии». Гуров выудил зажигалку, откинул верхнюю крышку.

– Да, признаю! – выкрикнул он как можно громче, заглушая голосом звук проворачиваемого колесика. Вспыхнул фитиль. – Тебя и впрямь не проведешь, Илья. Но мне хорошо заплатили за этот заказ. И знаешь кто?

– Кто?

Гуров медленно выпустил воздух из легких, задержал дыхание и прицелился. Один шанс из десяти, что ему повезет. Но не использовать этого шанса полковник просто не мог. Все решится сейчас, в течение нескольких секунд.

– Доронин. Ему надоело плясать под твою дудку. И он знает, что мы с тобой сейчас здесь.

Гуров стремительно швырнул зажигалку. Пропитанный бензином фитиль не успел погаснуть раньше, чем зажигалка приземлилась на одну из складок занавески. Шелк вспыхнул мгновенно. И тогда Гуров, пользуясь замешательством Лобанова в ходе озвученной им информации и тем, что его внимание было на пару секунд отвлечено взметнувшимся к потолку пламенем, прыгнул вперед, как приведенная в действие пружина. Полковник перелетел через три оставшиеся ступеньки и растянулся на полу, завалившись на левый бок. Поймал в прицел «штайра» стоявшего, широко расставив ноги, Лобанова. Илья выстрелил, но промахнулся. Гуров дважды спустил курок. Первая пуля вонзилась Лобанову в бедро, а вторая лишь неудачно чиркнула его по правому плечу.

– Черт! – на выдохе вырвалось у Лобанова.

Раненая нога подвернулась, и он припал на одно колено. Зажатый в руке «магнум» двадцать второго калибра сместился вниз и смертоносным зрачком уставился Гурову в лицо. Лобанов оскалил зубы. У Гурова не осталось выбора, и он, опережая неприятеля, выстрелил в третий раз. Улыбка застыла на лице Лобанова, а по центру лба появилась аккуратная ровная дырочка диаметром девять миллиметров. Секунды три Илья простоял в такой позе без движений, а затем тяжело рухнул лицом вниз.

– Так получилось, – сдержанно произнес Гуров.

Поднявшись на ноги, он отряхнул брюки, подобрал брошенное им ранее пальто, набросил его на плечи и убрал «штайр» в кобуру. Слева от него догорала шелковая занавеска. Прежде, чем приблизиться к телу Лобанова, Гуров отыскал подарок жены, захлопнул откидную крышку и бережно опустил зажигалку в карман.

* * *

Вторник. 16 часов 12 минут

Завладская аккуратно сложила осколки зеркала один на другой и пару минут молча стояла на коленях, глядя на творение своих рук. Крячко не нравился ее пустой бессмысленный взгляд. Лучше бы она снова рыдала, била его, царапала ногтями лицо, но только не это состояние прострации. В нем было что-то тревожное. Тревожно-пессимистическое, если так можно выразиться.

– Юля!..

Крячко опустил подушку на кровать, подошел к ней и осторожно коснулся пальцами ее плеча. Завладская никак не отреагировала. Даже не шевельнулась.

– Он ушел. Прости, что так получилось. За зеркало, за драку и вообще... – Крячко с трудом подбирал слова. – Могу сказать только, что этот урод просто недостоин тебя. Плюнь на него...

– На кого? – Юля не повернула головы.

Стас убрал руку с ее плеча. Завладская даже не слышала толком того, что он сказал. Ее мысли находились в этот момент где-то далеко. Ни о Кремневе, ни о нем она сейчас просто не думала. Крячко решил и не развивать эту тему.

– Я пойду оденусь, – коротко проинформировал он Юлю и вышел из спальни.

Одежда Станислава уже высохла. Он натянул брюки, затем надел рубашку и носки. Поразмыслив немного, Крячко облачился и в пиджак, висевший до этого на спинке стула. Закрепил наплечную кобуру и всунул в нее оружие. Мобильник бросил в боковой карман. Теперь полковник был в полной боевой готовности. Нелепое положение во время нежданной встречи с Кремневым стерлось из памяти. Станислав почувствовал себя куда привычнее и увереннее. Подобрав с пола халат, он повесил его в ванную на то самое место, откуда снял после купания. Вернувшись в гостиную, он собрал с зеленого коврика и одежду Завладской.

– Юля, я...

Крячко отворил дверь в спальню, но из его головы тут же вылетело все то, что он собирался ей только что сказать. Завладская сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и ее по-прежнему пустой взгляд был устремлен на пламя стоящей напротив догорающей свечи. В правой руке она держала небольшой осколок зеркала, а кисть левой при этом заливало кровью.

– Черт!

Стас рванул к ней. Выхватил осколок и отшвырнул его в сторону. Припав на одно колено, осмотрел порезанное запястье. Рана показалась ему несерьезной. Во всяком случае не настолько, чтобы тут требовалось хирургическое вмешательство. Однако Завладская теряла кровь, а вместе с кровью из нее ускользала и жизнь. Крячко опрометью метнулся обратно в залу, выдвинул нижний ящик буфета, куда, как он помнил, Юля положила бинт, вынул его и вернулся в спальню. Меньше минуты полковнику понадобилось на то, чтобы жестко забинтовать Завладской запястье и предотвратить дальнейшее кровотечение. Она равнодушно и неторопливо перевела на него взгляд.

– Зачем ты это сделал, Стасик?

– А ты? – В нем всколыхнулось самое настоящее возмущение, вызванное ее абсурдным поступком. – Ты сошла с ума? Да, Юля?

– Нет, – глухо произнесла она. Завладская подняла забинтованное запястье на уровень глаз и пристально изучила его. – Просто я больше не хочу...

– Чего ты не хочешь? – Он сел на пол напротив нее.

– Не хочу больше ждать. Помнишь, что я тебе сказала? Ожидание смерти хуже самой смерти. Сколько мне осталось? – Она посмотрела на настенные часы. – Два с половиной часа? Боже мой, еще два с половиной часа страха. Ты можешь себе это представить, Стасик? Я – нет. Зачем так долго ждать? Зачем себя так мучить? Бояться? Смотреть на часы? Лучше уж сразу! И сама... А не согласно чьему-то кровожадному плану.

– Я тебя понял. – Крячко тяжело вздохнул. – Но, видно, ты совсем не слушаешь меня. Я же сказал, что не позволю никому привести этот план в действие. Не нужно ждать...

– Ничего не получится. – Юля покачала головой. – Зеркало...

– Ну и что зеркало? Разбилось, и черт с ним! Ничего это не значит. Оставь эти дурацкие предрассудки! К черту, Юля! К черту все приметы! Расслабься, в конце концов!

Полковник и сам не заметил, как перешел на крик. Значит, и у него нервы на пределе, а не только у Завладской. Значит, и он, сидя в этом доме с утра, подсознательно ждет чего-то, чувствует постоянно отсчет времени... Сам дом давил на Станислава своей аурой. Он его угнетал. Хотелось вырваться из него, хотелось преодолеть наконец эту чертову семичасовую отметку. И тогда все будет выглядеть иначе. Совсем в ином свете...

– Хорошо. – Завладская покорно кивнула. – Погаси, пожалуйста, свечи, Стасик. Я хочу темноты.

Он исполнил ее пожелание, задув по очереди все четыре свечи. Спальня погрузилась в густой полумрак. Как и обещала Завладская, задернутые на окнах шторы практически не пропускали света. Этому во многом способствовало и то обстоятельство, что все небо заволокло тучами. Снегопад с каждым часом усиливался, и казалось, конца ему не будет. Крячко снова сел рядом с Юлей на пол. Машинально проверил наличие пистолета под пиджаком. Теперь он мог видеть только ее темный силуэт.

– Ты вспоминаешь школу? – неожиданно спросила Завладская после длительной паузы.

Крячко не сразу нашелся с ответом. К чему она теперь клонит?

– Редко. У меня не всегда хватает времени для воспоминаний.

– И у меня тоже. – Полковник попытался определить ее настроение по голосу, но у него ничего не получилось. Он вообще был лишен у Юли каких-либо эмоциональных оттенков. – А это плохо, Стасик.

– Почему?

– Мы совсем не живем своим прошлым. Бежим куда-то, торопимся, стремимся к чему-то. И никогда не оглядываемся назад. Не успеваем. А помнишь, сколько прекрасных моментов было у нас в те же школьные годы, например? Не помнишь. Ничего ты не помнишь, Стасик. И я не помню. Разве это хорошо, что все постепенно стирается из нашей памяти?

– Наверное, нехорошо, – неуверенно брякнул Крячко.

Тема разговора давила на него еще больше, чем дом. Нужно немедленно сменить ее. Такими мыслями Завладская доведет себя еще до одной попытки самоубийства. В кармане полковника зазвонил телефон. Он достал его и ответил на вызов.

– Лева? Слава богу, откликнулся! Ну, как ты?

* * *

Вторник. 16 часов 34 минуты

Убирая мобильник в карман, Гуров машинально отметил, что зарядная батарея на исходе. Мысленно полковник прокручивал в голове недавний разговор с Лобановым. Тогда, сидя на лестнице и поджидая подходящего момента для решительного броска, у него не было времени и возможности проанализировать услышанное. Теперь же Гуров рассматривал слова Лобанова совсем под иным ракурсом. Неужели он ошибся, и «Эдельвейс» не имел никакого отношения к письму с угрозой? Гуров не хотел верить в подобную ошибку. И в первую очередь потому, что никакой иной более или менее стройной версии у него под рукой попросту не было. Полковник отогнал эти мысли. Делать какие-либо поспешные выводы было еще слишком рано. Лобанов мог не владеть информацией в той мере, на которую рассчитывал Гуров. Письмо Завладской мог посылать не он, а тот же Щетинин, например. Согласно распоряжению Доронина. Глава фонда по-прежнему оставался для Гурова темной лошадкой...

Еще издали Гуров заметил у «Эдельвейса» три припаркованных в ряд автомобиля. И самым крайним в этом ряду был бежевый «БМВ» Валета. Гуров нахмурился. Прожженный рецидивист после всего произошедшего сегодня в стенах фонда даже и не думал прятаться. Напротив, он нагло вернулся на место преступления. Полковник помнил, что Валет и раньше вел себя откровенно дерзко в любых ситуациях, но чтобы настолько... Гуров жестко хлопнул двумя руками по рулевому колесу.

За «БМВ» Щетинина пристроилась «десятка», а рядом с ней торжественно замер в своем величии черный, как вороново крыло, «Мерседес». Гуров резонно предположил, что последний автомобиль, скорее всего, принадлежит генеральному директору «Эдельвейса». Это было как нельзя кстати. У Гурова имелся реальный шанс одним ударом разрубить гордиев узел. Так он и собирался сделать.

«Пежо» прижался к обочине в паре метров от парковочной стоянки фонда, и практически тут же из «БМВ», как чертик из волшебной табакерки, выскочил тот самый паренек, которого полковнику уже доводилось видеть во время своего предыдущего визита в «Эдельвейс». Правда, на этот раз на нем был не рабочий комбинезон, что, видимо, было использовано в качестве маскарадного костюма, а строгого покроя кашемировое пальто. Зато круглые очки были на месте. Парнишка не решился атаковать Гурова сам, хотя полковник заметил, как он поспешно сунул руку под пальто и стремительно побежал к парадному входу в здание. Скрылся за дверью.

Гуров неспешно заглушил двигатель «Пежо», вышел из автомобиля и поставил его на сигнализацию. Движения сыщика были спокойными и уверенными. Гуров чувствовал собственное превосходство и на этот раз был куда больше готов к вооруженным столкновениям с неприятелем.

Служба безопасности фонда не заставила его долго томиться в ожидании. Когда он поравнялся с «БМВ» Щетинина, на крыльцо высыпали четверо широкоплечих бойцов в камуфляже, ведомых знакомым очкариком. Все пять человек были уже при оружии. Очкарик выстрелил первым, почти не целясь. Гуров присел на корточки, скрываясь за корпусом иномарки, и вынул «штайр». Долго разбираться с борзыми ребятками из команды Щетинина он не собирался. Они вообще мало интересовали полковника. К тому же, согласно предварительной телефонной договоренности, майор Цаплин со своей группой должен уже был быть где-то неподалеку. Высунувшись из-за «БМВ», Гуров прицельно выстрелил и попал в ногу одному из камуфлированных. Боец повалился на снег, скуля и подвывая, как раненый пес. Оружия своего он не выпустил, но и активных действий для контрнападения предпринимать тоже не торопился. Двое его товарищей поспешно заняли оборонительные позиции по разные стороны крыльца, используя в качестве укрытия массивные балясины, а четвертый боец вместе с очкариком, низко пригнувшись к земле, короткими перебежками бросился вправо, рассчитывая зайти Гурову с тыла. Полковник переместился к противоположному краю «БМВ», вновь вскинул руку со «штайром» и профессионально снял очкарика, пулей разворотив ему высокий шнурованный ботинок. Паренек упал, а когда Гуров выстрелил в третий раз, рядом с ним в снег уткнулся и камуфлированный. Этот, правда, не столько из-за ранения в руку, заставившего бойца выронить пистолет, сколько из соображений собственной безопасности. Гуров равнодушно пожал плечами. Щетининским ребятам было еще далеко до высокого профессионального уровня. Только после сегодняшних событий у них вряд ли будет возможность для повышения квалификации.

Двое бойцов, засевшие у крыльца, открыли бесперебойный огонь. Кто-то из случайных прохожих за спиной Гурова от души выматерился и бросился бежать. Неподалеку истошно завизжала дама преклонных лет. Пули градом забарабанили по металлической обшивке «БМВ», лопнули пробитые скаты, но Гуров оставался для неприятеля недосягаем. Краем глаза полковник заметил, как поспешно стал отползать назад очкарик.

В конце улицы появился милицейский «бобик» и на всех парах устремился в направлении «Эдельвейса». Засвистели тормозные колодки, «бобик» остановился, и из распахнутого металлического чрева выскочили трое оперативников с автоматами наперевес. Четвертым и замыкающим в прибывшей группе был Цаплин.

– Бросить оружие! – громко выкрикнул майор. – Лечь на землю!

Его послушался только один из засевших у крыльца бойцов. Он послушно отшвырнул от себя пистолет, продемонстрировал поднятые вверх безоружные руки, а затем старательно стал укладываться на снег лицом вниз. Похоже, что у него уже имелся немалый опыт в общении с органами правопорядка. Его напарник оказался более строптивым. Он, напротив, вскочил на ноги, не целясь, выстрелил в сторону Цаплина и, понимая, что перевес сил уже не в пользу его соратников, бросился бежать влево, рассчитывая обогнуть здание фонда. Один из милиционеров послал ему вдогонку короткую автоматную очередь по ногам. Камуфлированный рухнул, как скошенное бензопилой дерево.

Гуров вышел из-за покореженного «БМВ» на открытое пространство. Он не стал подходить ни к Цаплину, ни к кому-либо еще из его группы, а только приветливо кивнул майору и быстрым шагом направился к «Эдельвейсу». Группа захвата действовала весьма сноровисто. Не успел полковник подняться на первую ступеньку крыльца, как бравые сотрудники органов, расчетливо и точно работая прикладами автоматов, обезоружили всех его недавних противников. Цаплин догнал полковника, и они вместе вошли в здание.

Находившийся в каморке для охраны круглолицый паренек с усыпанными веснушками щеками с любопытством высунулся из окошечка, но, заметив решительно двинувшегося в его сторону Гурова, поспешно отпрянул назад. Полковник оказался проворнее. Его рука нырнула в окошечко и ухватила паренька за шею. Гуров резко дернул его на себя, ударив лицом о заградительное стекло. Хрустнула сломанная носовая перегородка. Парень истошно закричал и осел на пол. Цаплин, стоя за спиной старшего по званию, равнодушно взирал на происходящее. На крик паренька из банкетного зала выскочил Щетинин. Гуров обернулся и машинально отметил тот факт, что Валет так и не успел переодеться после последней их встречи. Стильные брюки, розовая рубашка и красный галстук под горлом. В свете зажженных под потолком галогенных ламп сверкнуло дуло компактного «марголина». Щетинин выстрелил. Цаплин дернулся и схватился правой рукой за простреленное левое плечо. Шагнув назад, он едва не потерял равновесие и всем телом привалился к входной двери. Гуров произвел ответный выстрел, но Щетинин успел скрыться в проеме, ведущем в банкетный зал.

– Вот и снова пересеклись наши дорожки, полкан! – выкрикнул он из своего укрытия. – Как в старые добрые времена, да? А где же твой напарничек? До меня дошли слухи, что он тогда выжил. Жаль. Получается, что я напрасно потратил на него пулю. Так где же он, полкан? Вышел в отставку по профнепригодности?

– Брось оружие, Валет, – невозмутимо отозвался Гуров.

Держа двумя руками «штайр» на уровне лица и не спуская прицела с дверного проема, он медленно двинулся вперед, готовый спустить курок в любую секунду. Но Щетинин не спешил снова высовываться. Выжидал. Что-то хрустнуло под ногой полковника, но он не опустил взгляда. Валет рассмеялся.

– С какой стати? Думаешь, я мечтаю о возвращении на нары? Мне и на свободе вполне вольготно...

– Я буду стрелять на поражение, – предупредил Гуров.

– Валяй. – Судя по голосу, Щетинин сместился куда-то в глубь помещения. – Только имей в виду, что и у меня в руках не игрушечная пукалка. Твой дружок уже успел в этом убедиться. Он жив?

Гуров не стал оборачиваться на оставшегося позади Цаплина. Он искренне надеялся на то, что с майором все в порядке. Пуля в плечо – далеко не самое серьезное ранение. За время своей практики Гуров немало испытал их и на собственной шкуре. Опыт майора по этой части вряд ли был намного меньше.

– Эх, полкан-полкан! – вновь донеся до его слуха голос Щетинина. – А ведь я предлагал тебе в тот раз разойтись по-мирному. Водочки хотел с тобой выпить, поговорить по душам, а ты... Ты не изменился, полкан. Все такой же упертый. Жаль, что я дал тебе шанс сегодня у джипа.

Гуров остановился у двери в банкетный зал. Собрался с силами перед решительным броском и, не отвечая на тираду Щетинина, рванул вперед. Грохнул один выстрел, потом второй, но обе пули просвистели над макушкой Гурова, когда он резко ушел вниз и кувыркнулся на полу через голову. Едва завершив кульбит, полковник вскинул «штайр» и дважды мягко спустил курок. Гуров не собирался убивать Валета. За сегодняшний день на его счету и так уже было достаточное количество трупов. Он рассчитывал первым выстрелом попасть Щетинину в ногу, а вторым в руку, в которой противник держал оружие. Однако только первая пуля, выпущенная из «штайра», аккуратно легла в цель. Валет упал сразу, а потому вторая пуля угодила в висевшую за его спиной картину, прикрытую защищающим от пыли стеклом. Тонкое стекло раскололось, и его рваные, лишенные формы куски осыпались на Валета. Один из осколков отвесно упал вниз и острой, как пика, гранью вонзился Щетинину в шею. Борис бросил пистолет и двумя руками вцепился в торчащее из него стекло, разрезая ладони в кровь. Он отчаянно пытался вытащить его, но с каждой ускользающей секундой пальцы слабели. Исход был предопределен. Щетинин дернулся в последний раз и замер.

За спиной Гурова в дверях появился Цаплин. С простреленного плеча, стекая по рукаву, на пол капала кровь, но майор мужественно старался держаться на ногах. Лицо его заливала мертвенная бледность. Гуров поднялся во весь рост.

– Иди в машину, Яша, – распорядился он.

– А как же вы, товарищ полковник?

– Все уже кончено.

Гуров стремительно вышел из банкетного зала и зашагал по общему коридору в направлении директорского кабинета. Повернул ручку двери и беспрепятственно вошел в помещение. Огляделся. Доронин сидел на полу, забившись в проем между стеной и высоким шкафом-купе с зеркальной створкой. Двумя руками он закрывал голову и не отрывал взгляда от своих модных туфель из крокодиловой кожи. Кроме него, в кабинете никого не было. Гуров убрал «штайр» в наплечную кобуру.

– Вас не так-то легко застать на рабочем месте, Альберт Николаевич, – с иронией произнес он. – Да и пробиться на прием тоже. Очень высокий профессиональный уровень у службы безопасности. Бьются не на жизнь, а на смерть, не пропуская к вам посторонних. Только я-то, признаться, думал, что мы с вами уже не посторонние. А? Ладно, вставайте. – Интонации Гурова слегка изменились. – Машина подана, Альберт Николаевич.

Доронин повел себя неожиданно. Гурову казалось, что у того нет никакой воли к возможному сопротивлению, но Альберт резво вскочил на ноги, запрыгнул на свой рабочий стол, стоящий у самого окна, и принялся неистово дергать за шпингалет. Пальцы Доронина срывались, но он, подвывая, не оставлял начатых попыток. Секунд тридцать Гуров просто наблюдал за ним, затем подошел вплотную к столу и посмотрел на генерального директора «Эдельвейса» снизу вверх.

– Ну, довольно, – сдержанно произнес полковник. – Хватит обезьянничать. Слезайте.

* * *

Вторник. 16 часов 58 минут

Здание, в котором располагался «Нейроникс», находилось приблизительно в тридцати минутах езды на машине от станции метро «Измайловская». Рудерлинг вызвал к гостинице такси и без десяти минут пять уже шел по пешеходной зоне, ведущей к высотному зданию, в котором располагался офис Завладской.

Сегодня в семь тридцать утра самолет авиакомпании «Люфтганза», на котором Рудерлинг и прибыл в российскую столицу, приземлился в международном аэропорту Шереметьево-2. Регулярный рейс Мюнхен – Москва прибыл в аэропорт с большим опозданием. Двенадцать часов, проведенных Рудерлингом в гостинице аэропорта в Мюнхене в ожидании вылета, дали о себе знать. Он спустился по трапу аэробуса «А320», проклиная все: снегопады в Москве, портье гостиницы в аэропорту Мюнхена, трижды за прошедшую ночь будившего его в надежде, что рейс наконец состоится, и трижды извинявшегося за очередную задержку, и заканчивая своим злополучным бизнесом.

Времени теперь, когда планы Рудерлинга сдвинулись ровно на двенадцать часов, было более чем достаточно. Обратный билет на Мюнхен рейсом в 12.50 все равно пришлось сдать. Так что в запасе у прибывшего оказался целый день. Перспектива потратить его в Москве не слишком прельщала гостя столицы. Мегаполисы, такие, как Москва и Мюнхен, для Рудерлинга, всю свою сознательную жизнь посвятившего строительству скромного, но стабильного и прибыльного бизнеса по сбыту фармацевтических препаратов ведущих германских фирм-производителей в небольшом деловом городке в Баварских Альпах, были слишком сумбурны и непредсказуемы. Открытие международного направления в бизнесе Рудерлинга в настоящее время не было излишне хлопотно и в то же время приносило ощутимые дивиденды. Редкие набеги в Москву устраивали Рудерлинга, тем более что российские партнеры оказались активнее и предприимчивее, чем он ожидал. Не устраивало его в существующем положении дел одно. Он никак не мог привыкнуть к бытующему в российской столице негласному правилу начинать деловой день после обеда, а то и позже, совсем под вечер. В связи с этим ему и пришлось отложить свой звонок директору фирмы «Нейроникс», встреча с которой была целью приезда Рудерлинга в Москву. В запасе было как минимум полдня совершенно свободного времени.

– Не хотите составить мне компанию? – обратился к Рудерлингу сосед по авиарейсу, увязавшийся за ним еще в аэропорту Мюнхена.

Баварский производитель пива давно имел дело с российским рынком сбыта, часто бывал в Москве, и ему были известны буквально все ходы и выходы международных аэропортов Москвы.

– Я знаю, как сэкономить на транспорте, чтобы добраться до центра города. А вы мне за это поможете перевести на русский одну бумагу.

– Идет, – одобрительно ответил Рудерлинг.

Он не стал вызывать такси, а последовал примеру своего соотечественника. По выходе из зала прибытия они сели в белый автобус, который за двадцать минут домчал их до станции Лобня. А оттуда на комфортабельном поезде «Экспресс» гости добрались до станции метро «Савеловская». В поезде Рудерлинг, быстро выполнив просьбу своего спутника, сразу же натянул на себя наушники и настроил радиоприемник на любимую станцию Dasding FM Radio. Превосходное знание русского языка, как, впрочем, и русское имя – Владимир, которым Рудерлинг был обязан своим русским корням по материнской линии, позволяло немецкому гостю не только свободно передвигаться по столице, но и заводить практически любые контакты в среде российских фармацевтов. При наличии крепкой деловой хватки он мог бы сделать неплохую карьеру в сотрудничестве с российскими бизнесменами, однако этому постоянно что-то мешало. В молодости – чрезмерное увлечение просмотрами футбольных матчей с приятелями за кружкой пива, а в более зрелом возрасте – привычка к размеренному, предсказуемому образу жизни.

Получив ключи от гостиничного номера и проходя по коридору корпуса «Вега» гостиничного комплекса «Измайлово», Рудерлинг заглянул в бар и оставил заказ на доставку в номер упаковки пива и большой воблы в надежде, что вечером это поможет ему восстановить потраченные нервы и вернет в привычный ритм жизни. Традиция покупать воблу по приезде в Россию была неизменна и напоминала Рудерлингу образ покойного русского дедушки, отца его матери.

Лишь в половине четвертого Рудерлинг сделал первый звонок в офис директора фирмы «Нейроникс» Юлии Завладской.

– Здравствуйте, вы позвонили в офис компании «Нейроникс», – послышался в трубке безжизненный голос автоответчика.

Рудерлинг дождался звукового сигнала, представился и начал было излагать цель своего звонка, как вдруг его прервал взволнованный женский голос:

– Здравствуйте, господин Рудерлинг. Мы ждем вас со вчерашнего вечера. Вы планируете сегодня подъехать в офис?

По интонациям Владимир узнал заботливую секретаршу «Нейроникса» Варю, которая на протяжении всего времени партнерства двух фирм аккуратно вела дела Рудерлинга.

– Добрый день! – с заметным облегчением ответил он на приветствие секретаря. В надежде, что дела его наконец сдвинутся с мертвой точки и неудачи, преследующие его со вчерашнего дня, закончатся, он сразу же попытался перевести разговор в конструктивное русло: – Мне хотелось бы увидеться с Юлией Владимировной и принять совместное решение по контрактам поставок препаратов моего нового германского партнера. Уже сегодня вечером мы должны отправить копии факсом в Берлин. Не позже.

На другом конце провода повисла неловкая пауза. Слова Владимира явно вызвали замешательство со стороны Вари.

– Мы ждем Юлию Владимировну с минуты на минуту. Может быть, вы оставите мне свой номер телефона в гостинице. Я сразу же, как только свяжусь с Юлией Владимировной, перезвоню вам.

Рудерлинг продиктовал ей номер, который был отпечатан на маленькой полоске бумаги, вставленной под прозрачную планку из оргстекла в телефонном аппарате, и повесил трубку. У него, по его подсчетам, оставалось немного времени на то, чтобы привести себя в порядок после бессонной ночи и перелета и свериться с картой Москвы. Рудерлинг разобрал свой чемодан и, прихватив с собой трубку радиотелефона, установленного в номере, отправился в ванную.

Время уже приближалось к четырем, а звонка из «Нейроникса» так и не последовало. Рудерлинг почувствовал некоторое беспокойство, преимущественно связанное с неопределенностью, которая в очередной раз за последние сутки вторглась в стройные и размеренные планы немца.

Он решил не дожидаться звонка секретаря «Нейроникса» и еще раз сам набрал номер телефона в офисе Завладской. После нескольких длинных гудков в трубке вновь послышался неуверенный и немного растерянный голос Вари:

– Сожалею, господин Рудерлинг, но пока ничего определенного сказать не могу. Странно, но Юлия Владимировна не позвонила, как обычно, в офис, и ее мобильный телефон не отвечает. Я пытаюсь выяснить, в чем тут дело. А в больнице мне сказали, что она сегодня раньше ушла с дежурства. Единственное, чем я могла бы помочь вам, так это связаться с ее компаньоном и заместителем, господином Кремневым. Он выходил на связь буквально десять минут назад, и, если вас это устроит, я могу передать ему, чтобы он подъехал.

– Пока не стоит, – отказался Рудерлинг. – Подождем еще немного. Пожалуйста, сделайте все, что можно, чтобы найти Юлию Владимировну. Иначе мы рискуем потерять очень выгодный контракт. Я думаю, что и Юлия Владимировна заинтересована в нашей встрече не меньше, чем я. Буду ждать вашего звонка.

Не скрывая недоумения по поводу необязательности Завладской, Владимир повесил трубку. Планы второго дня также оказались под угрозой срыва. Поразмыслив, Рудерлинг принял решение лично отправиться в «Нейроникс», несмотря ни на что.

Не доходя до здания всего несколько метров, Рудерлинг завернул в аптеку. Отыскав на прилавке один из препаратов, внедрением которого на российский рынок занимались компания Рудерлинга и начинающая тогда фирма Завладской, он потешил свое самолюбие мыслью, что ему удалось-таки оставить след в истории современности и плоды его скромного труда заметны даже в России. В более приподнятом настроении он вновь вышел на улицу.

Поднявшись на четырнадцатый этаж, гость отыскал среди ничем не приметных однотипных дверей ту, на которой висела табличка с названием фирмы Завладской. Перед самой дверью он на мгновение остановился, поправил галстук и повернул ручку.

Небольшой офис состоял из двух помещений. Комнаты секретаря и приемной. Первая комната, в которой размещался стол и шкафы с документацией, была совсем маленькой. Настолько, что два человека не могли бы свободно разойтись в проходе между столом секретаря и шкафом для верхней одежды.

По всему было видно, что гостя ждали, хотя внезапное появление иностранца застало секретаря Завладской, Варю, за привычным для нее занятием. Пристально всматриваясь в зеркальце, она красила губы. При появлении Владимира, Варя заметно смешалась, смущенно и кокетливо хихикнула и, опустив зеркальце в крохотную сумочку, защелкнула замочек. Моментально оценив мужчину мимолетным взглядом, она поздоровалась, поспешно встала и, несмотря на то что узкий проход не оставлял места для двоих, подошла к Рудерлингу. Жестом Варя указала на шкаф для одежды и предложила взять у него пальто и шапку. Рудерлинг был не против. Затем Варя проводила иностранца в большую светлую приемную. На небольшом журнальном столике в углу комнаты на маленьком подносе стояли две нежно-розовые чайные чашечки, заварочный чайник и сахарница.

Рудерлинг без приглашения подошел к большому письменному столу в форме буквы Т, раскрыл свой «дипломат» и стал раскладывать на столе бумаги.

– Я пока не дозвонилась до Юлии Владимировны, – несколько робко проинформировала его секретарша. – Но очень надеюсь, что она скоро появится. Ни один ее телефон по-прежнему не отвечает. Ничего не могу понять. Такого никогда не было. Юлия Владимировна очень обязательный человек. Должно быть, случилось что-то непредвиденное. – Варя говорила искренне, но без особой досады в голосе. – Хотите чаю?

Не дожидаясь ответа, Варя не спеша прошла мимо Рудерлинга в маленькую комнатку за чайником. Только сейчас Владимир обратил внимание, что на Варе была надета туго обтягивающая бедра короткая кожаная юбка. Довольно пышные и выразительные формы девушки явно не соответствовали размеру самой юбки. Хмыкнув и тут же опомнившись после недолгого замешательства, Рудерлинг вернулся к своим бумагам с контрактами.

Меньше чем через минуту секретарша вернулась с горячим чайником и, приблизившись к столу, аккуратно и в привычной для себя манере разлила чай в чашки. В этот момент в кармане Владимира ожил мобильник. Он достал его и задумчиво посмотрел на сработавший определитель. Этот номер ему ни о чем не говорил. Но Рудерлинг все же ответил на звонок.

– Добрый вечер, господин Рудерлинг, – послышался в трубке мужской голос. – Сразу приношу вам свои извинения за беспокойство, но, поверьте, у меня есть вполне объективные причины для того, чтобы звонить вам. У меня есть к вам предложение, оно очень тесно связано с теми контрактами, которые вы так спешите заключить с вашими поставщиками. Давайте встретимся сегодня, скажем, через часок или около того, в неформальной обстановке. Например, в каком-нибудь кафе в центре города. Там и обсудим подробности.

Рудерлингу, изрядно уставшему от накладок за последние два дня, ничего не оставалось, кроме как согласиться на встречу. Он настоял, чтобы встреча состоялась как можно быстрее. Тут же было оговорено и более конкретное место встречи.

Поняв из обрывков разговора, что все приготовления, которые велись задолго до появления гостя в офисе, пропали даром, Варя с нескрываемой досадой засуетилась с бумагами Рудерлинга. Он же, подробно расспросив Варю, как добраться до ГУМа, и прихватив аккуратно собранные девушкой в папку договоры, незамедлительно покинул «Нейроникс» и отправился в центр города.

* * *

Вторник. 17 часов 19 минут

– Партию в шахматы, вы уж извините, не предлагаю, Альберт Николаевич, – язвительно бросил Гуров, занимая место за своим рабочим столом и попутно выхватывая из кармана пачку сигарет. – Но могу предложить закурить.

– Нет, спасибо, – отказался Доронин.

Внутри у Альберта все дрожало. Мерзкое ощущение. Ощущение неконтролируемого страха. Это еще неприятнее, чем нервное напряжение, практически не оставлявшее его всю вторую половину дня. Доронин помнил, что точно так же он чувствовал себя несколько лет назад, когда едва не угодил за решетку и лишь благодаря Лобанову избежал этой незавидной участи. Второй раз фортуна вряд ли улыбнется ему столь добродушно. Да и Ильи сейчас рядом не было. Хотя что, по большому счету, могло изменить его присутствие здесь.

– Времени у нас в обрез, Альберт Николаевич. – Гуров закурил и с зажатой в зубах сигаретой резко подался вперед так, что Доронин невольно отпрянул. – Так что давайте сразу перейдем к делу. В прошлый раз у нас с вами не состоялось душевной и откровенной во всех отношениях беседы. Предлагаю исправить это сейчас. Хотя, если быть до конца честным, я вынужден поставить вас перед фактом, что в вашем конкретном случае чистосердечное признание никак не повлияет на дальнейший ход событий. Увы, Альберт Николаевич. Слишком уж грязным делов вы занимались, чтобы рассчитывать на снисхождение закона.

– Каким грязным делом? – Каким-то чудом Доронин еще нашел в себе силы на сопротивление. – Я не занимался ничем противозаконным.

– Да что вы! – В Гурове закипала ярость, но пока он успешно сдерживал ее. Доронин не Аникеева, и, следовательно, подход к этому человеку будет совсем иным. Чуть позже. – А вот ваш друг и компаньон, Илья Романович Лобанов, дал совсем иные показания.

– Вот только не надо из меня идиота делать, – вскинулся Альберт. – Какие еще показания?

Он предпринял попытку вскочить со стула, но тут же поспешно сел обратно, словно пригвожденный мрачным взглядом полковника. Губы Доронина дрожали. Гуров чувствовал, что ему нужно совсем немного для того, чтобы дожать задержанного. Такие личности, как правило, не выдерживают долгого психологического сопротивления. Они проигрывают в незримой борьбе, и чаще всего поражение это чисто внутреннего характера. Почему-то полковник машинально подумал и том, что в тюрьме Доронин тоже долго не продержится. Но ничего похожего на жалость к этому человеку у Гурова не было.

– Лобанов подтвердил тот факт, что фонд «Эдельвейс» занимался незаконной продажей новорожденных детей за рубеж на органы. Более того, он предоставил в наше распоряжение расписки, выданные ему Аникеевой и Завладской после получения определенных денежных сумм. Они обе тоже дали показания, и их показания полностью совпадают с показаниями Лобанова. Единственное, что нам еще неизвестно, Альберт Николаевич, – Гуров криво усмехнулся. – Так это имена и фамилии тех людей, которые являлись вашими зарубежными партнерами. Так называемые заказчики. Но полагаю, что и за этим дело не станет. Обыск в стенах вашего фонда, который, кстати, и проводится сейчас, пока мы тут с вами мило беседуем, выявит все необходимые документы по этому вопросу. В самое ближайшее время дело будет передано в суд. Игра закончена, Альберт Николаевич.

Доронин нервно зевнул и тут же резко дернул под воротом рубашки тугой узел галстука. Он не мог поверить в реальность происходящего. Еще вчера все шло так гладко и благополучно, и тут... Да что там вчера? Все было нормально еще сегодня утром. Где же был допущен столь грубый прокол? Хотя какое значение это имело теперь для него лично. В глубине души Доронина теплилась одна-единственная надежда. Надежда на Ромашова. Не бросит же Валентин его в такой ситуации. Он должен что-то придумать, должен вытащить товарища. Над вопросом, как он это сделает, Альберт предпочитал не ломать голову.

– Если все закончено, то чего же тогда вы хотите от меня, полковник? – Доронин пропустил руки между колен, чтобы в глаза сыщику так явно не бросались его мелко подрагивающие пальцы.

Гуров пристроил сигарету на краешке пепельницы и взглянул на часы.

– Завладская, – негромко ответил он.

– А что «Завладская»? – живо вскинулся Доронин.

– Я расследую дело об угрозе убийства. – Гуров говорил жестко и отрывисто, словно вколачивал гвозди. – Юлия Завладская получила письмо, в котором сообщалось, что ее убьют сегодня ровно в семь часов вечера. Лобанов перед собственной смертью не успел сказать мне...

– Илья умер? – Доронин от неожиданности подпрыгнул на стуле. – Как? Почему?

– Он не оставил мне выбора. Хотя, как мне показалось, Илья Романович подсознательно сам искал смерти, – еще одна капля, подточившая моральный дух Альберта. Гуров давил на задержанного, подобно многотонному прессу. – Потому как шанс у него был, но, увы... Кстати, сейчас точно такой же шанс есть и у вас.

– В каком смысле? – Доронин отрывисто задышал. Отчаянная попытка взять себя в руки не увенчалась успехом. Голос его то и дело срывался на предательский фальцет. – Вы блефуете! Вы не можете просто так взять и убить меня. Вы же представитель закона...

– Для таких скотов, как ты, закона нет, – не сдержался Гуров.

Подхватив с пепельницы сигарету, полковник дважды глубоко затянулся, потом погасил ее и нарочито медленным ленивым движением потянулся к наплечной кобуре. Отстегнул ремешок, вынул «штайр» и положил его прямо перед собой на стол. Пальцы Гурова плотно сомкнулись на рукоятке. Ствол пистолета смотрел в живот нервно заерзавшего на стуле Доронина. Вид огнестрельного оружия в руках сыщика доконал его окончательно.

– Вы блефуете... – снова повторил он, но на этот раз в его интонации было еще меньше уверенности.

– До семи часов осталось совсем мало времени. Всего ничего, Альберт Николаевич. Может быть, в свете новых событий Завладская совсем и не импонирует мне как человек, и, по большому счету, мне все равно, убьют ее или она останется в живых, но я всегда завершаю то, за что берусь. И я никогда не блефую. Поэтому выбор у вас невелик. – Гуров пристально смотрел в глаза собеседнику. – Либо вы прямо сейчас говорите мне, кто, зачем, с какой целью и, главное, каким образом намеревался осуществить убийство Юлии Завладской, либо я приставлю «штайр» к вашей голове и спущу курок. Что я буду делать потом и как оправдаюсь – это уже мое личное дело. Но для вас ровным счетом ничего не изменится. Я понятно выражаюсь?

Доронин перестал ерзать. Теперь он сидел на стуле как пригвожденный, опасаясь сделать лишнее неверное движение, способное спровоцировать Гурова. Поведение полковника, его взгляд и те интонации, с которыми он говорил, заставили Альберта поверить в реальность озвученной угрозы. Опыта в общении с оперативными работниками ему явно недоставало, и на этом строился расчет Гурова.

– Итак? – поторопил задержанного полковник.

Лицо Доронина покрылось мертвенной бледностью.

– Послушайте, – заикаясь, произнес он. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Богом клянусь! При чем тут Завладская? Никто не думал ее убивать. Никто не посылал ей никаких писем. Зачем? Признаюсь, Лобанов говорил мне, что в последнее время поведение Завладской стало вызывать у него подозрения. Я не очень-то вникал, если честно. – С каждым словом Доронин начинал говорить все быстрее и быстрее. – Завладская вроде бы наткнулась на какую-то статью, где говорилось о продаже детей на органы, и стала что-то подозревать. Как утверждал Илья, она не знала всей подоплеки дела, в котором была замешана. И он опасался, как бы заведующая не запаниковала... Они с Щетининым контролировали ее, но... Это все, что я знаю. Мы не писали писем, полковник, и мы не собирались... Да здесь какая-то ошибка. Поверьте мне.

Гуров не спешил убирать пальцы с рукоятки «штайра» и ничем не выдал своего внутреннего разочарования. Не нужно было быть гениальным психологом, чтобы понять, что Доронин сейчас не врет. Слишком он был напуган, и, по сравнению с тем, какой судебный процесс ждал в недалеком будущем этого человека, угроза неосуществленного убийства была бы для него каплей в море.

– Не стреляйте, полковник. – Доронин покосился на пистолет. – Я же клянусь вам... Конечно, я не могу поручиться за все действия Лобанова или Щетинина, которые они могли осуществлять за моей спиной, но в данном конкретном случае, мне кажется, что это и не их работа. Тут же нет никакого здравого смысла. Ну подумайте сами!

– Хорошо. – Гуров поднял пистолет со стола и всунул его обратно в кобуру. – Я полагаю, что наш разговор не закончен, Альберт Николаевич, а всего лишь отложен. Как и та шахматная партия. Не забывайте, что в обоих случаях вы находитесь в предматовой ситуации.

– Я это запомнил, полковник. – Доронин облегченно перевел дух.

В эту секунду ему почему-то даже тюремное заключение не казалось таким уж ужасным развитием событий, как новая возможная встреча с Гуровым. В полковнике было что-то пугающее, и Альберт мысленно проклинал ныне уже покойного Лобанова за то, что тот принял решение противостоять этому человеку. Лучше бы было его просто не трогать. Но прошлого не вернешь.

Гуров застегнул пиджак и поднялся из-за стола. Лицо у него было хмурым и задумчивым. До предполагаемого убийства Завладской оставалось около полутора часов, а его расследование по данному вопросу вдруг неожиданно зашло в тупик. А ведь полковник был уверен на девяносто девять процентов, что он находится на верном пути. Где же произошла роковая ошибка? Что он так опрометчиво упустил из виду? Доронин последовал его примеру и тоже встал на ноги. Пару минут мужчины, один крепкий и уверенный в себе, а другой тщедушный, несмотря на свою плотную комплекцию, и морально раздавленный, открыто смотрели в глаза друг другу.

Поединок с «Эдельвейсом» закончился для Гурова абсолютной победой. Но что дальше? Что он может успеть за оставшиеся полтора часа?

* * *

Вторник. 17 часов 31 минута

– Я подозревала. – Завладская сцепила пальцы в замок и пропустила их между колен. – У меня были подозрения с самого начала. Как только Татьяна предложила мне заниматься этим. Но она, напротив, убеждала меня, что все в порядке, что все вполне законно... И даже больше, мы якобы занимаемся благородным делом. Вместо того чтобы отправлять детей в приюты, «Эдельвейс» подыскивал им благополучные семьи. И я поверила. Понимаешь, Стасик? Может быть, это только потому, что мне хотелось поверить? – Она вскинула голову.

Крячко пожал плечами.

– Может быть, – кратко произнес он.

На Юлю было жалко смотреть. Она была настолько подавлена всем происходящим, что это, казалось, отразилось и на ее внешности. Лицо как-то осунулось, щеки запали, взгляд тусклый и безжизненный. Она сидела на диване перед телевизором в коричневой шелковой пижаме, вновь сколов волосы на затылке. Стас расположился справа в кресле и грустно смотрел на ту, от которой еще в школе он был в восхищении. Ему казалось, что чувство это сохранилось, и он был даже уверен в этом, когда увидел Завладскую сегодня, но сейчас, в эту минуту... Она была для него совсем чужой, незнакомой.

Информация, которой Гуров успел поделиться по телефону с напарником, была скудной и краткой, но и того, что Станислав услышал, оказалось вполне достаточно. В действительности «Эдельвейс» занимался продажей детей на органы, и Юля была в этом замешана.

– Илья Романович... Он мне не понравился сразу, – продолжила тем временем Завладская. – Само его лицо, манера общения. Скользкий, отвратительный тип. Но я считала, что это всего лишь предвзятое отношение. Подозрения-то ничем не подтверждались... До тех пор, пока мне не позвонила Светлана. Мы с ней вместе учились в университете. А я до этого рассказывала ей о том, чем занимаюсь. И подозрениями поделилась... Так вот, она мне звонит и советует прочесть статью в «Харьков таймс». Я нашла ее через Интернет и узнала, что в ней рассказывается о судебном процессе над еще одной нашей сокурсницей, Тамаркой Минаевой. На пятом курсе она вышла замуж за бизнесмена из Харькова. Он приезжал в Москву по каким-то своим делам и в ночном клубе познакомился с Тамаркой...

Завладская нагнулась над журнальным столиком и взяла с краешка пепельницы уже заранее вставленную в мундштук сигарету. Прикурила от пляшущего огонька зажигалки. Крячко обратил внимание на то, что дрожи в пальцах у Юли уже не было. То ли она смогла взять себя в руки, то ли нервное напряжение действительно в ней перегорело. Она больше не предпринимала попыток к самоубийству, но Станислав на всякий случай предпочитал не оставлять ее без надзора. Перебинтованное левое запястье с проступившими на повязке багровыми кровоподтеками служило Крячко ярким напоминанием о его былом опрометчивом поступке.

– По окончании университета она сразу уехала к мужу. Первое время мы переписывались, но, знаешь, как это бывает... Два-три коротеньких сообщения по электронке и все. Дескать, живу, работаю, все в порядке... Короче, о Тамарке после ее отъезда я практически ничего не слышала. Ну, до этой статьи... Ужасно. – Завладская зажмурилась, но уже через секунду снова открыла глаза. – Я как прочла ее, меня аж передернуло. Там такие подробности... Хочешь, я могу дать тебе прочитать? – предложила она полковнику.

– Не сейчас, – отказался Крячко.

Завладская глубоко затянулась, запрокинула голову и выпустила под потолок тоненькую сизую струйку дыма. Отбросила рукой упавшую на лицо челку.

– Как знаешь. – Она пожала плечами, помолчала несколько секунд и заговорила опять: – Так вот, тогда я серьезно забила в набат. Ну, относительно серьезно, конечно. – На губах у Юли появилась виноватая улыбка. – Я еще раз поговорила с Аникеевой. Строго поговорила... И еще... Я же говорила тебе, что приняла решение оставить практику и уйти в частный бизнес. А вместе с больницей я рассчитывала послать куда подальше и Доронина, и Лобанова, и всех остальных тоже.

– Почему ты не рассказала мне обо всем этом сразу? – жестко спросил полковник. – Ты хоть представляешь, скольких неприятностей можно было избежать?

– Представляю. – Завладская не смотрела на него. – Но я побоялась, Стасик. Побоялась, что ты не станешь тогда оберегать меня.

– Одно противозаконное действие не исключает другого. – Крячко тоже потянулся за сигаретами. – Надеюсь, ты понимаешь, что суда тебе избежать не удастся...

– Если я останусь жива, – негромко ввернула Завладская.

– Во-первых, как известно, незнание не освобождает от ответственности, а во-вторых, подмена детей в родильном отделении...

– Я понимаю.

На какое-то время в разговоре повисла пауза. Крячко вдруг почувствовал, что, несмотря ни на что, ему чисто по-человечески жаль бывшую одноклассницу. Но чем он мог помочь ей в такой ситуации?

– У меня есть одно соображение, – мрачно и с расстановкой произнес он. – Не знаю, насколько это возможно, но попытка не пытка.

Она повернула голову в его сторону.

– Какое предложение?

– Бери лист бумаги и ручку. Пиши явку с повинной. Вчерашним числом. – Внутренне Стас мучился угрызениями совести, но даже он не способен был на то, чтобы вот так просто вытереть ноги о женщину, с которой переспал около часа тому назад. – Я проведу.

– И что это даст?

В глазах Завладской вспыхнула искорка надежды, и от этого Крячко передернуло еще больше. Скрывая свои эмоции, он поднялся с кресла, пересек зал и остановился только возле кухонного буфета. Доставая бинты, Станислав обратил внимание на то, где у Юли хранятся канцелярские принадлежности. Выдвинув ящик, он захватил сразу несколько белых листов бумаги и ручку. Вернулся с этим арсеналом к Завладской.

– Явка с повинной обеспечивает внушительное смягчение меры наказания, – сказал он. – У тебя появится возможность скостить себе предстоящий срок за содеянное где-то до двух лет. А то и до года. При хорошем раскладе и грамотном адвокате можешь даже получить этот срок условно. С практикой, конечно, придется распрощаться, но ты ведь и так собиралась это сделать. Штраф назначат. Большой. Но это все-таки не тюрьма...

На губах у Завладской появилась улыбка.

– Спасибо, Стасик. Я буду твоей должницей по гроб жизни. Спасибо, милый.

– Не зови меня «Стасик».

– Как скажешь. – Она и не слышала его последней фразы. Погасив в пепельнице сигарету, Завладская одним движением придвинула к себе столик, собрала в кучу разложенные полковником веером листы и взяла в руки шариковую ручку. – Что мне писать?

– Все, как есть, так и пиши. Про Аникееву, про Лобанова, про дела ваши.

– Нет, это я поняла. А как?

– Что «как»? – не уловил смысла ее вопроса Крячко.

– Ну, это же документ получается. Верно? Как я должна его грамотно оформить?

– Как заявление на мое имя. Только пиши в нем не «Стасик», а полковник Крячко. – Он попытался разрядить собственное душевное неспокойствие шуткой. – А внизу поставишь вчерашнее число.

– А про письмо с угрозой? Писать?

– Обязательно. Это самое главное.

Завладская начала быстро водить ручкой по бумаге. Станислав склонил голову и невольно обратил внимание на ее аккуратный ровный почерк. Как в школе.

– Стасик, – позвала она, не отрываясь от написания заявления.

– Да?

– А почему ты сказал, что не знаешь, насколько это возможно?

Крячко не знал, что ей ответить. Но интуиция подсказывала ему, что Гуров непременно встанет поперек этой его идеи.

* * *

Вторник. 17 часов 46 минут

Гуров чувствовал себя подавленно. До предполагаемого преступления, которое он с легкой подачи Крячко взялся предотвратить, оставалось чуть более часа. Один час и четырнадцать минут, если быть точным. И на этом критическом этапе Гуров неожиданно зашел в тупик. Все предыдущие его версии рассыпались, как карточный домик. Не столько ради какого-то конкретного результата, а скорее для успокоения собственной души полковник связался с экспертами, которым ранее вручил полученное Завладской письмо, но, как и предполагалось, те не смогли ничем порадовать сыщика. Еще одна ниточка обрывалась.

– Выпей кофе, Лева. Взбодрись.

Орлов лично поставил перед полковником чашку кофе, отошел к окну и задернул шторы. Включил в кабинете электрический свет. На улице сгустились сумерки.

Гуров машинально кивнул, взял чашку и сделал небольшой глоток, затем еще один и еще. Туман в голове слегка рассеялся, но это уже никак не могло повлиять на ситуацию. Гуров осознавал, как мало времени осталось на решение проблемы. Его не хватит и на то, чтобы выработать новую версию, а уж о том, чтобы проверить ее и так далее – не могло быть и речи.

– Я когда-нибудь вам обоим головы поотрываю, – высказался генерал, возвращаясь на свое рабочее место и занимая удобное положение в кожаном кресле с высокой спинкой. Орлов, как всегда, был в одной рубашке, а его генеральский китель висел на стуле в противоположном конце кабинета. – И тебе, и Стасу. За самовольные действия, за нежелание держать меня в курсе событий. Ты ведь в курсе, что я не единожды звонил тебе на мобильный?

– В курсе.

Гуров сделал еще глоток кофе, после чего поставил чашку на уголок генеральского стола и полез в карман за сигаретами.

– И ты ни разу мне не ответил. И не позвонил мне сам.

– У меня не было времени.

– Да ну?

– Петь, я весь день гонялся по городу как угорелый. – Полковник оправдывался исключительно для проформы. Он знал, что и Орлов распекает его только для того, чтобы морально встряхнуть. – То в больницу, то в «Эдельвейс». Там стрельба, тут... – Гуров споткнулся на полуслове и махнул рукой. – И все без толку.

Щелкнула зажигалка, поднесенная к кончику сигареты, и сизый ароматный дымок потянулся вверх.

– Ну почему же без толку? Такую организацию серьезную накрыл. – Орлов придвинул к себе папку и постучал по ней согнутыми костяшками пальцев. – Этот твой «Эдельвейс» тот еще фрукт оказался, как выяснилось. У них много чего при обыске обнаружилось. И, знаешь, кто покрывал всю эту деятельность своим политическим весом?

– Знаю. Ромашов.

– Точно. – Генерал усмехнулся. – Только этот фрукт нам, Лева, к сожалению, не по зубам оказался.

– Что так?

– А так. Между прочим, он уже звонил мне. Сначала сам, а потом и люди посерьезнее. Связями он, я тебе скажу, солидными обзавелся. – Орлов поднял вверх указательный палец, подразумевая под этим жестом высокие кабинеты. – Бегал, наверное, с пеной у рта, суетился, обзванивал всех. Но главного добился-таки. На меня поднажали, Лева. Это, кстати, одна из причин, по которым я тебе звонил. Они требовали, чтобы ты оставил свои нападки на «Эдельвейс». А потому мы должным образом и не смогли отреагировать, когда ты учинил там первую стрельбу. Достали они меня все, Лева. Устал я. В отпуск хочу. А еще лучше на пенсию. У меня что-то в последнее время сердечко начало пошаливать.

Гуров пристально посмотрел на генерала. Вынул изо рта сигарету и осторожно стряхнул пепел в хрустальную пепельницу.

– И что же теперь? – напряженно спросил он. – Дело спустят на тормозах, а Доронина отпустят гулять на свободе? Чтобы он и дальше занимался продажей младенцев на органы?

– Как бы не так! – Орлов резко хлопнул раскрытой ладонью по поверхности стола. – На этот раз пальцем в небо, Лева. То, что ты сделал потом – смерть Щетинина и Лобанова, арест самого Доронина, – все это в корне изменило ситуацию. Ромашов позвонил мне минут десять назад. Он отрекся от «Эдельвейса». Сказал, мол, делайте, что хотите, только меня не трогайте. Ну, не таким открытым текстом, понятное дело, но суть я изложил тебе верно. И что-то подсказывает мне, – генерал размял пальцами подбородок, – что твой знакомый, Альберт Доронин, не доживет до суда. По своим каналам Ромашов постарается добиться того, чтобы тот повесился в камере или умер от сердечного приступа.

– Ну и черт с ним, – отмахнулся полковник. – Я свое дело сделал, а остальное не наша забота. Что будем с Завладской делать-то?

– А что с ней делать? Сажать ее будем, – уверенно произнес Орлов. – Вместе с подружкой. Как ее там? Аникеева, что ли?

– Это понятно. – Гуров вновь затянулся сигаретой. – А с покушением что? Тупик?

Орлов закатил глаза, затем болезненно поморщился и машинально потянулся рукой к отвороту рубашки. Однако в последний момент передумал и, изменив траекторию, полез пальцами в задний карман брюк. Достал пластинку с таблетками валидола, отломил одну, распечатал и сунул ее под язык.

– Не понимаю, чего ты так мучаешься по этому поводу, – сказал он, завершив манипуляции с лекарством. – И чего Стас там трется, тоже не понимаю. Заберите ее из дома и в кутузку куда-нибудь. Там ее ни один киллер не достанет. Во всяком случае, сегодня в семь.

Гуров отрицательно покачал головой:

– Не пойдет. Ты прав, Петя, конечно. Я уже и сам об этом думал. С самого начала. И необязательно в кутузку. Просто увезти, спрятать. Но, если мы ее увезем, сегодня в семь он ее и в самом деле не достанет. А что потом? Потом-то он все равно приведет свой приговор в исполнение. Но мы уже лишимся единственной реальной зацепки.

– Я тут никакой зацепки не вижу, – возразил генерал. – Ты даже так и не разобрался с вопросом времени. Почему именно в семь? Откуда такая цифра? Божественное число или что? Может, это религиозный фанатик какой? С чего такая точность? И потом, знаешь, что меня еще смущает? – Боль в груди слегка отступила, и это позволило Орлову в полной мере сосредоточиться на обсуждаемой теме. – Убийца наверняка как-то наблюдает за Завладской. Не может он за ней не приглядывать, если это только не законченный идиот. А стало быть, он уже в курсе, что она обратилась к вам за помощью. Он должен знать, что Крячко сейчас в доме, должен знать о том, что делаешь ты. Хотя бы приблизительно, но должен... И это его нисколько не смущает.

– Что ты имеешь в виду? – Гуров насторожился.

– А ты подумай. Поставь себя на его место. Он так уверен в результате, что не суетится, не вносит в свои планы коррективы, ему наплевать на тебя и на Стаса. Почему? В этом что-то есть, Лева. Если это письмо, конечно, не чей-то дурацкий розыгрыш, как ты и предполагал с самого начала.

– Да, предполагал... – тихо произнес Гуров. Он загасил сигарету в пепельнице, скрестил руки на груди и задумался. – Но сейчас мне совсем так не кажется. Хотя... А ведь ты прав, Петя. Опять прав. Как всегда... Он уверен в себе, и то, что Крячко рядом с Завладской, его не волнует... – Полковник погрузился в ход собственных размышлений и разговаривал теперь не столько с собеседником, сколько с самим собой. – И цифра «семь»... Совершенно четко обозначенная цифра. Согласно его плану, все должно произойти ровно в девятнадцать ноль-ноль. Он будто установил часовой механизм, отсчитывающий... Петя! Черт возьми!

– Что? – Генерал дернулся от неожиданности.

Гуров стремительно вскочил на ноги и едва не задел при этом рукой чашку с остатками кофе.

– Часовой механизм, – повторил он. – Как же мы сразу не взяли в расчет эту версию. Сколько времени у нас осталось?

И он сам, и Орлов одновременно бросили взгляд на часы.

– Ровно час, – сказал генерал и уже поспешно добавил в спину заторопившегося к выходу из кабинета Гурову: – Держи меня в курсе, Лева.

Полковник только отмахнулся.

* * *

Вторник. 18 часов 4 минуты

Рудерлинг приехал в условленное место раньше назначенного срока и, чтобы убить образовавшееся свободное время, прогулялся по Манежной площади. Обогнув площадь кругом, он вернулся к станции метро. Постояв несколько минут на месте и ожидая, как было условлено, что его окликнут, Рудерлинг вдруг понял, что стоит у другого выхода станции «Охотный Ряд». Ему пришлось проделать довольно приличный путь, прежде чем он вернулся в то место, где должна была на самом деле состояться встреча.

Последовав совету Вари, Рудерлинг отправился к месту назначения не на такси, а воспользовался услугами метрополитена. Погрузившись в толчею подземных переходов, он в очередной раз отметил для себя, что московская подземка чем-то напоминает ему Мюнхен его молодости. Рассказывая своим друзьям в Германии о поездках в Россию, Владимир называл Москву с ее толчеей и давками в метро непрекращающимся ни на час «Октоберфестом». По впечатлениям юности от традиционного для компании Рудерлинга посещения ежегодного баварского праздника пива, «Октоберфеста», Московский метрополитен в течение дня собирает не меньше людей со всего мира, чем Мюнхен за все время праздника. Воспоминания, в которые погрузился Рудерлинг во время поездки на метро, несколько улучшили его настроение, и, поднимаясь из подземного перехода на станции «Охотный Ряд», он почувствовал, что у него открылось так называемое «второе дыхание» и что неудачи предшествующего дня несколько отступили, а неприятный осадок почти бесследно растворился.

Звонивший ему на мобильник незнакомый человек не заставил себя долго ждать. Встретившись, мужчины обменялись рукопожатиями.

– Прошу меня простить, я немного заблудился, прогуливаясь по площади, – слегка виновато сказал Рудерлинг после приветствия.

– Что вы, не стоит извиняться, – доброжелательно откликнулся незнакомец. – Я уверен, что вам в Москве успели причинить гораздо больше неудобств. Вы не будете возражать, если я предложу вам небольшую прогулку по центру Москвы, а затем легкий ужин? У меня на примете есть парочка укромных местечек, где можно спокойно поговорить и вкусно перекусить. – Мужчина уверенно взял инициативу разговора в свои руки, и этот факт не остался без внимания со стороны Рудерлинга.

Однако недавние впечатления от поездки в метро и необычная для Рудерлинга погода – сильный снегопад – вполне располагали к дальнейшему праздному времяпрепровождению, а потому Владимир, особо не сопротивляясь, принял предложение своего нового знакомого.

Как вскоре выяснилось, мужчина оказался довольно хорошим рассказчиком. По крайней мере небольшая импровизированная экскурсия увлекла иностранного гостя и полностью отвлекла от событий, произошедших до этой незапланированной ранее встречи. Экскурсовод оказался эрудированным человеком, особенно в вопросах, касающихся архитектуры, и с неподдельным интересом рассказывал истории из жизни архитекторов, принимавших участие в тех или иных постройках в центре Москвы. Увлекаясь своим рассказом не меньше, чем с удовольствием слушающий его иностранец, он провел гостя по Манежной площади до Моховой улицы, а оттуда экскурсия продолжилась в сторону Библиотеки имени Ленина. Однако до самой библиотеки они не дошли. Далее, вдоль стен Кремля, они прошли назад до Манежной площади и дальше. Свернули в сторону Никольской. Проделав в общей сложности довольно приличный путь, в районе ГУМа, в Ветошном переулке, экскурсия завершилась, и экскурсовод достаточно быстро вышел из взятого на себя образа.

– Предлагаю остановиться здесь и все-таки поесть, – сказал он, показывая одной рукой на вход в здание ГУМа. – На третьем этаже есть очень приличное местечко, где вкусно кормят. Народу, правда, много, но в общем там довольно непринужденная обстановка. Называется это место «Сбарро». И там прекрасный кофе. Я очень люблю пить у них кофе.

Мужчины поднялись на третий этаж, однако мест в том заведении, на которое так надеялся спутник Рудерлинга, не оказалось. Кафе и ресторанчики поблизости также сплошь были забиты влюбленными парочками, которые сменяли другие пары, ожидающие в очереди, когда освободится хоть один столик.

– Да, я не принял во внимание, что сегодня четырнадцатое февраля и во всех кафе будет яблоку негде упасть. Вся надежда на «Боско». Это на первом этаже. Давайте спустимся, – предложил мужчина и увел Рудерлинга через ряды фешенебельных магазинов к лестнице, ведущей на первый этаж.

Рудерлинг уже прилично устал и мечтал только об одном – найти какое-нибудь местечко в любой забегаловке и поесть, сдобрив пищу приличной кружкой холодного пенящегося пива. Он вспомнил, что в гостинице его ждет вобла и остывшее за день пиво... Тут он подумал, что за все время прогулки практически не думал о деле, а негодование по поводу отсутствия Юлии Владимировны прошло.

Тем временем они спустились на первый этаж ГУМа. Ресторанчик, о котором говорил провожатый Рудерлинга, был забит до отказа.

– Вы так увлекли меня интересной экскурсией, что я даже не поинтересовался главным. Зачем вам нужна была эта встреча? Что у вас за предложение ко мне? – спросил Рудерлинг, толкая от себя одной рукой стеклянную дверь в ресторан и заглядывая внутрь.

Ресторан был красиво украшен вазонами с цветами. Пастельные тона убранства ресторана, теплый приглушенный свет и мягкие струящиеся занавеси в сочетании со стеклянными стенами создавали настолько уютную атмосферу, что помышлять о том, что здесь найдутся свободные места, было бессмысленно. Посетителей было не меньше, чем в кафе третьего этажа.

Когда Владимир отпустил ручку двери и развернулся к спутнику, тот был на приличном расстоянии от Рудерлинга. Немец подумал, что его вопрос просто не был услышан.

Так и не найдя, где пообедать, спутники вышли из здания ГУМа на Красную площадь и пошли вдоль стен магазина по направлению от Ильинской улицы к Никольской.

Тут Рудерлинг заметил, что в баре, мимо которого они проходили, как раз освобождается столик. Компаньоны, не сговариваясь, развернулись к дверям бара и успели занять освободившиеся места. Это было одно из лучших мест бара, с видом на Красную площадь. Из окна открывался вид на Спасскую башню Кремля. Так что, сидя за столиком, можно было наблюдать за ходом курантов. Рудерлинг с удовольствием погрузился в обитое кожей округлой формы низкое кресло и, внимательно изучив предоставленное ему новым знакомым меню, сделал заказ. Когда принесли еду и мужчины слегка утолили голод, разговор между ними пошел более оживленно.

– Я привез ряд договоров с Берлинским комбинатом лечебного питания. Это мой новый поставщик, – говорил Рудерлинг, с аппетитом проглатывая традиционный русский блинчик с красной икрой. – Я возлагаю большие надежды на развитие этого направления в нашем бизнесе. Насколько я помню, в Россию я не поставлял немедикаментозные средства...

– Это я и хотел бы обсудить с вами, – перебил Владимира сидящий напротив него мужчина. – Дело в том, что я в некотором роде знаком с тем видом деятельности, которой вы занимаетесь. – Он отложил в сторону столовые приборы и старательно промокнул губы салфеткой. – И я хочу предложить вам новый вариант сотрудничества. Здесь, в России, и в принципе возможно, с той же самой фирмой с которой вы работаете сейчас. Я говорю о «Нейрониксе».

Рудерлинг удивленно вскинул брови, и его новый знакомый звонко и раскатисто засмеялся. Его смех был настолько заразительным, что Владимир тоже не смог сдержать невольной улыбки. Да, таинственный собеседник умел расположить к себе чисто с психологической точки зрения, да и заинтриговать. Рудерлинг был искренне заинтересован.

– Да-да. Как видите, у меня отлично налажена информация. К тому же у меня есть и несколько конструктивных предложений по модернизации вашего бизнеса. Скорее всего, Юлия Владимировна, к которой вы прибыли, может отойти от дел. Вы понимаете, о чем я говорю? Я хочу предложить вам бизнес напрямую. Между нами.

* * *

Вторник. 18 часов 30 минут

– Написала? – Крячко открыл глаза, едва Завладская отложила в сторону ручку.

– Написала.

– Все?

– Все, Стасик, все. – Она и не думала следовать его совету и убирать из своего лексикона эту уменьшительно-ласкательную форму его имени.

Крячко протянул руку, и Завладская передала ему три исписанных листа. Рядом лежали еще два, но то, что в них было изложено, Юля забраковала в процессе. Полковник тяжело вздохнул и углубился в чтение. Не желая ему мешать, Завладская поднялась с дивана и направилась в кухню. Сквозь легкую шелковую ткань ее пижамы просвечивалось очертание ее фигуры, но теперь Стас уже не относился к этому обстоятельству с таким томлением, как сегодня днем. Юля поставила на плиту чайник и достала турку.

– Стасик, ты хочешь есть?

Крячко на мгновение оторвался от ее письменных откровений и поднял глаза. Он только сейчас осознал, что ел сегодня всего один раз. Но чувство голода отсутствовало. Это было по меньшей мере странно. Станислав не помнил, когда в последний раз он мог бы пренебречь приемом пищи.

– Нет, не хочу, – отказался он.

– А я хочу. Я ужасно хочу есть.

Она сняла крышку со сковородки, запустила в нее руку и, достав колету, откусила от нее добрую половину. Достала из хлебницы хлеб. Отщипнула кусок и положила на него вторую половину котлеты, сделав себе бутерброд.

Крячко вернулся к изучению заявления. Он старательно прочел все три листа и положил их обратно на стол. Поднялся на ноги и с хрустом потянулся. Взглянул на часы, нахмурился. Стрелки подбирались к семи, но пока ничего не происходило. В душе полковника с новой силой всколыхнулось беспокойство.

– Ну что? Все в порядке? Достаточно подробно изложено?

Завладская к этому времени доела второй бутерброд и аккуратно смела со стола крошки. Рядом стояла маленькая фарфоровая чашка с остатками кофе.

– Да, вполне. – Крячко был мрачнее тучи.

– Давай зажжем камин, – предложила Юля.

– Давай.

Она взяла с барной стойки зажигалку и вернулась вместе с ней в зал. Собрала со столика лишние листы бумаги и сложила их в центре квадратного основания камина. Рядом с телевизором стояла огромная плетеная корзина, почти доверху наполненная разной величины поленьями, среди которых были и мелкие щепочки. Крячко наблюдал за тем, как Завладская переносила по два-три полена из корзины к камину, но помочь ей у него почему-то желания не возникало. Перенеся достаточно дров, Юля опустилась на колени возле камина и принялась разводить огонь. Сначала загорелась лежащая в самом низу бумага, потом занялись щепки, а уже через несколько секунд язычки пламени лизнули поленья. Завладская отстранилась и села по-турецки, скрестив ноги.

– Я люблю смотреть на огонь, – призналась она. – Это успокаивает. Всегда.

Почему-то эта ее фраза невольно вызвала у Крячко чувство умиления. Он шагнул в ее сторону.

– Стасик, погаси, пожалуйста, свет. Так будет лучше.

Пламя в камине быстро разгоралось. Поднимавшийся кверху дым исчезал в конусообразной вытяжке. Полковник щелкнул выключателем, и огонь стал единственным источником света в помещении. И в этот момент Станислав заметил, как мрак за окном прорезали лучи приближающихся автомобильных фар.

– Ложись на пол! Быстро! – скомандовал он Завладской.

На этот раз Юля не стала противиться, спорить или устраивать истерику. Она послушно растянулась на полу возле камина, но легла при этом не лицом вниз, а на спину. Крячко выхватил из кобуры пистолет. К дому приближались три автомобиля. Скрывшись за шторой, Станислав напряженно наблюдал за незваными гостями. Началось!

Первой напротив калитки остановилась «шестерка», в хвост ей пристроилась цельнометаллическая белая «Газель», а затем к территории подкатил милицейский «Опель» с выключенными мигалками на крыше и опознавательными знаками по бортам. Последнее обстоятельство заметно обескуражило Крячко. Из «Опеля» выбрались три человека в камуфляже и с защитными шлемами на головах. Точно такой же тип соскочил и с высокой подножки «Газели». Обошел вокруг нее и с лязгом распахнул задние дверцы. Оружия ни у кого из прибывших мужчин не наблюдалось. Крячко перевел взгляд на «шестерку», когда из нее показались люди. Их было двое. Свет фар «Газели» упал на лицо того, кто оказался ближе к калитке, и Стас с облегчением и удивлением одновременно узнал в этом человеке своего напарника. Гуров открыл калитку и быстро зашагал в направлении крыльца. По освещенному фарами участку прошел его спутник. Это был Цаплин. Левая рука майора была перебинтована до самого плеча и покоилась на переброшенной через шею перевязи. Четверо в камуфляже уже что-то выгружали из металлического чрева «Газели». Крячко опустил оружие.

Хлопнула входная дверь. Гуров вошел в дом и остановился на пороге гостиной. Он быстро оценил горящий камин и лежащую возле него в просвечивающей пижаме Завладскую. Затем перевел взгляд на Крячко.

– Отдыхаете? Я, может, не вовремя? Ты прости, Стасик, но у нас тут возникло одно неотложное дело. Времени почти семь. Без двадцати.

За спиной Гурова в проеме появился Цаплин. Вытянув шею, он с интересом разглядывал лежащую на полу Завладскую.

– Что происходит, Лева? – Крячко было сейчас не до того, чтобы парировать шутки напарника.

– У нас есть основания полагать, что где-то на территории дома находится взрывное устройство с часовым таймером, – вмешался в их разговор Цаплин.

Крячко быстро бросил взгляд на часы.

– У нас не так много времени на поиски.

– Да, я знаю, – мрачно ответил Гуров. – Но это только версия, Стас. Будем надеяться на то, что она окажется ошибочной. Хотя...

Полковник, не снимая пальто, прошел в кухню и выглянул из окна. Привезенные им специалисты уже завершили разгрузку оборудования и спешно приступили к выполнению своих прямых обязанностей. Двое из них начали прочесывать территорию, а двое направились к дому. Они вошли, и Гуров молча указал им на дверь, за которой располагалась лестница, ведущая в подвал. Прямо в обуви камуфлированные протопали по коврику. За ними двинулся Цаплин. Завладская поднялась с пола. Все так же молча Гуров отметил для себя ее перебинтованное запястье, затем точно такой же бинт на ладони Крячко, его расцарапанную щеку и сказал:

– Ну, рассказывайте, что у вас тут произошло?

– Я пойду переоденусь, – негромко произнесла Завладская.

Она направилась в сторону спальни, Крячко рванулся было за ней, но передумал. Придвинул себе стул и сел так, чтобы видеть и напарника, и приоткрытую дверь, за которой скрылась Юля. Гуров расположился на табурете у барной стойки, развернувшись вполоборота.

– Слишком долго рассказывать, Лева. Может, как-нибудь в другой раз. При случае.

– Ну почему же? – Полковник не мог не заметить скользнувшее по лицу напарника смущение. – У нас как раз есть несколько минут свободного времени. Повлиять на ситуацию уже больше, чем мы повлияли, все равно невозможно. Так хоть давай отвлечемся.

– Она пыталась покончить с собой, – переходя на шепот, сказал Крячко, кивая в сторону спальни.

– Вот как? Интересно...

– Мне стало ее жалко, Лева. И я тут подумал... Что, если она напишет явку с повинной задним числом? Например, вчерашним. – Он не смог себя заставить открыто посмотреть при этом в глаза напарнику.

Реакция Гурова была именно такой, какой и ждал от него Станислав. Равнодушно покачав головой, полковник достал из кармана пачку сигарет и положил ее на барную стойку. Рядом опустил и бензиновую зажигалку, подарок жены.

– Не пойдет, – категорически заявил он.

– Лева...

– Что «Лева»? – Гуров стиснул зубы. – Ты хоть сам-то понимаешь, о чем меня просишь, Стас? Я даже не говорю тебе о том, что из-за этой дамочки я весь день сегодня рисковал жизнью, ныряя под пули. Черт с ним! Мне не привыкать. Но дети... Ты представь себе на минуту, чем она занималась! Не гипотетически, а реально.

– Она не знала.

– А о том, что она осуществляет подмену детей, она тоже не знала? Я понимаю, – Гуров заставил себя сбросить взятые в самом начале обороты. – Она тебе нравится, Стас. Как женщина. Это вполне допустимо. У тебя был прокол по молодости и ты жаждал реабилитироваться. Полагаю, ты даже успел это сделать сегодня...

Крячко почувствовал, как краснеют мочки его ушей. Он затравленно бросил взгляд на спальню.

– К твоему сведению, я тут тоже не слишком развлекался. – Он посчитал, что лучший способ обороны – это нападение. – Мне тоже пришлось рисковать жизнью. Сначала заявился Лобанов, потом прислал вместо себя двух киллеров. Ты посмотри, как они изрешетили дом. Поливали его автоматными очередями.

– Тем более. – Гуров пристроил во рту сигарету и закурил. Бросил пачку Крячко, и тот поймал ее на лету. Достал сигарету и себе. – Оставь свой гуманизм и взгляни на ситуацию трезво. Завладская должна понести наказание за содеянное. Никаких иных вариантов или компромиссов быть не может. Сегодня утром ты попросил меня об одолжении, я его тебе сделал. Но то, о чем ты просишь сейчас... Это невозможно. Ты же не идиот, Стас.

– Ладно, я понял. – Крячко откинулся на спинку стула. – Прости, старик. Я и впрямь переборщил. Сорвался, признаюсь.

– Между прочим, мы и так спасаем ей жизнь, – напомнил Гуров и, поморщившись, добавил: – Хотя, положа руку на сердце, я не уверен, что она того стоит.

– Я же сказал «ладно». Закрыли тему. Я погорячился.

Саперы за окном уже исследовали территорию возле бани и теперь кругами приближались к торцевой стороне дома. На лестнице, ведущей в подвал, послышались шаги, и в гостиную поднялся Цаплин. Двое камуфлированных неотвязно следовали за ним.

– В подвале все чисто, – сказал майор.

– Приступайте к осмотру комнат, – распорядился Гуров.

Мужчины разделились, каждый взял на себя по комнате. Гуров нервно забарабанил пальцами по поверхности барной стойки. Сигарета дымилась у него во рту, и полковник щурил глаз, предохраняя слизистую оболочку от попадания на нее едкого табачного дыма. Крячко в очередной раз сверился с часами.

– Не успеем, – констатировал он очевидное голосом, совершенно лишенным эмоций. – Девять минут осталось. Однозначно не успеем. Даже если найдем... Слушай, а не проще эвакуировать ее из дома?

– А где гарантия, что снаружи в темноте не прячется снайпер? – парировал Гуров. – Что, если он только и ждет этого? Ждет того, чтобы мы вывели ее из дома?

– Но он определил точное время...

– Я уже ни в чем не уверен, Стас, – покачал головой Гуров. – Ни в чем.

На пороге спальни появилась Завладская. В полумраке, разбавленном отблесками горящих в камине поленьев, облаченная в длинную до пят плотную ночную рубашку и с залитым смертельной бледностью лицом она походила на привидение. Крячко почувствовал, как по его спине пробежали предательские мурашки. Гуров вынул изо рта сигарету и повернул голову в ее сторону. Шлепая босыми ступнями по кафельному полу, Юля сделал несколько робких, неуверенных шагов вперед на негнущихся от напряжения ногах. Пляшущее пламя отразилось в ее зрачках.

– Через восемь минут я умру, – глухо произнесла Завладская.

* * *

Вторник. 18 часов 54 минуты

– Бизнес между нами? – задумчиво переспросил Рудерлинг. Следуя примеру собеседника, он тоже отложил в сторону нож и вилку. – Ну, что ж. В общем-то любое деловое предложение стоит того, чтобы его обдумать и рассмотреть. Я – человек без определенных принципов, и если мне это выгодно... Я готов. Только, как быть с Юлией Владимировной. За то время, что я сотрудничал с ней, она показалась мне вполне надежным деловым партнером, и ее интуиция в некоторых вопросах...

Новый знакомый опять не позволил Рудерлингу закончить фразу.

– Я же вам говорю, что Юлия Владимировна в скором времени отойдет от бизнеса, – жестко и беспринципно произнес он.

Владимир растерялся от столь активного натиска и удивленно вскинул вверх брови. Сделав неспешный глоток пива, он слизал с губ пену и выудил из внутреннего кармана серебряный портсигар с вензелями. Раскрыл его, протянул мужчине напротив. Тот отрицательно покачал головой. Пауза затягивалась, и Рудерлинг поспешил сказать:

– Странно, но она ничего не говорила мне об этом. Это в высшей степени неожиданно...

– Она и не могла вам ничего сказать, – правильные черты лица мужчина как-то сами собой заострились. Изменились даже его глаза. Он бросил быстрый взгляд за окно, через которое отлично просматривались часы на Спасской башне. – Дело в том, что Юлии Завладской ровно через четыре минуты просто не станет. Она умрет.

Рудерлинг отшатнулся. Сигарета в его руке дрогнула.

* * *

Вторник. 18 часов 59 минут

Гуров попеременно смотрел то на стрелки своих наручных часов, то за окно, где в темноте, подсвечивая себе закрепленными на шлемах фонариками, планомерно двигались две крепкие, утянутые в камуфляж фигуры. Саперам предстояло проверить на наличие взрывного устройства меньшую половину участка. Цаплин и его подручные осматривали последние комнаты в доме. Ничто пока не подтверждало последней версии полковника. Ни единого сигнала.

Крячко до боли стиснул кулаки, затем разжал их и, чтобы хоть как-то избежать вынужденного бездействия в этот кульминационный момент, когда его нервы напоминали оголенные высоковольтные провода, достал оружие из наплечной кобуры. Положил его на столик перед собой и накрыл сверху ладонью. Даже в полумраке гостиной можно было заметить проступившую на щеках полковника легкую щетину.

Завладская стояла, опершись правой рукой на раковину. Она сосредоточенно молчала. Станислав, предвидя этот момент, ожидал от нее всего чего угодно, но только не этого. Он думал, что Юля будет плакать, биться в истерике, как это он уже имел возможность наблюдать несколькими часами ранее. Но ничего подобного не происходило. Глаза у Завладской были грустными и даже потухшими, но в остальном она вела себя так, словно все происходящее не имело к ней ровным счетом никакого отношения.

Большая стрелка часов коснулась деления с цифрой «одиннадцать» в то время, как маленькая уже заползла на семичасовую отметку. Одна минута. Гуров поднялся на ноги, Крячко сомкнул пальцы на рукоятке пистолета. В гостиной возникла высокая худощавая фигура Цаплина.

– Все чисто, товарищ полковник, – доложил он. – Ребята проверили каждый сантиметр. Не упустили ничего. Ни малейшего намека даже на то, что могло бы хотя бы отдаленно напоминать взрывное устройство. В доме его нет. Ручаюсь.

Двое саперов на улице «прощупывали» декоративные вазоны рядом с крыльцом. Завладская отлепилась от раковины и прошла к холодильнику. Открыла его. Вынула початую бутылку красного крымского шампанского, горлышко которой было заткнуто промокшей бумажной салфеткой. Вместе с бутылкой Юля подсела к столу, за которым расположился Крячко, и выдернула салфетку из горлышка. Придвинула к себе высокий фужер на тонкой ножке. Лишенное газов выдохшееся шампанское полилось в фужер.

– К черту все! – заявила Завладская. – Убьют, не убьют – мне уже все равно. А изменять годами устоявшимся привычкам грешно. В конце концов, почему я должна лишать себя удовольствия? Может, хоть напоследок успею выпить...

Крячко заметил, что даже дрожи в ее руках не было. А секундная стрелка уже сместилась по циферблату на неполную половину своего круга. Казалось, что каждый ее щелчок эхом отскакивал от бетонных стен гостиной. Свободной от оружия рукой Крячко машинально сдвинул в сторону сахарницу. А может, письмо с угрозой – и в самом деле просто шутка? И напрасно они развернули такую бурную деятельность? Ничего не случится...

Двое мужчин в камуфляже, помогавшие Цаплину в поисках, замерли за спиной майора, ожидая дельнейших распоряжений. Цаплин и сам ждал их, но уже от Гурова. А что мог сказать полковник? Какие отдать распоряжения? Уже никаких. Теперь им оставалось только отдаться на волю судьбы.

Секундная стрелка двинулась по второй половине полного круга.

– Мне помнится, ты сказала, что пьешь шампанское строго в восемь часов вечера, – прозвучал в наступившей тишине безликий голос Крячко. – Разве нет?

– Совершенно верно... – Завладская оторвала фужер от поверхности стола. – В восемь часов. А сейчас и есть восемь. По нормальному времени.

– Что значит – по нормальному?

– Я никогда не перевожу часы на зимнее время, – призналась она с грустной улыбкой. – Считаю, что это идиотизм какой-то. Время – оно одно, как его ни меняй. И свои привычки я, естественно, тоже не намерена подстраивать под глупые предрассудки, придуманные неизвестно кем. Так что это для вас сейчас семь, а для меня уже восемь. – Юля подняла фужер на уровень лица и игриво подмигнула сидящему напротив полковнику. – Твое здоровье, Стасик!

Секундная стрелка слилась с минутной на двенадцатичасовой отметке. Завладская припала губами к стеклянному краешку фужера. Гуров резко обернулся. Его взгляд встретился со взглядом напарника.

– Черт возьми!

Крячко рванулся вперед, навалившись всем телом на стол, и предпринял попытку выбить фужер из руки Завладской. Ему не хватило каких-то считаных миллиметров. Пальцы скользнули по гладкому основанию, венчавшему тонкую ножку, и сорвались. Сахарница опрокинулась на пол, осыпав белым песком кафельный пол. Следом за ней со стола соскользнула и пепельница с двумя смятыми окурками.

– Юля!.. Нет!.. – Крячко обреченно вскинул глаза, наблюдая за тем, как красная, напоминавшая кровь, струйка крымского шампанского почти достигла губ Завладской.

Гуров выхватил «штайр» и выстрелил. Фужер разлетелся вдребезги, поранив осколками ладонь Юли. Она вскрикнула. Все произошло настолько стремительно, что Завладская не успела ничего сообразить. Из вспоротой стеклом ладони на белоснежную скатерть обильно закапала кровь.

– Что вы?..

Крячко потянулся и подхватил со стола качнувшуюся бутылку. Цаплин и двое его подручных зачарованно взирали на происходящее. Гуров быстрым шагом подошел к столу. Забрал у напарника бутылку и обернулся к майору:

– Яша, жми в управление и отдай это на экспертизу. Результат мне нужен сразу же. Немедленно. Да, и еще, пусть снимут отпечатки пальцев с самой бутылки. Давай, старик, одна нога здесь, другая там.

Цаплин не заставил себя просить дважды. Уже через пару секунд он сбегал по крыльцу с зажатой в руке бутылкой шампанского. За ним устремился и один из камуфлированных. Вести машину одной рукой было для майора сложновато. Снегопад почти прекратился. В воздухе кружились лишь мелкие сиротливые снежинки. Двое мужчин забрались в «шестерку», и машина тронулась с места. Развернувшись около забора, она обогнула «Газель» и помчалась в направлении города.

– Вы не успели глотнуть? – спросил Гуров, обращаясь к Завладской.

– Нет, не успела... Вы думаете, что... там яд?

– Я почти уверен в этом, – ответил полковник.

Стрелки часов показывали две минуты восьмого. Гуров распахнул окно и отдал распоряжение о прекращении поисковых работ. После этого вернулся в общество напарника и Завладской.

– Почему шампанское было открытым? – спросил Крячко.

– Чтобы оно выдохлось. – Завладская, словно в трансе, смотрела на свою окровавленную кисть и не двигалась с места. – Я всегда так делаю. Не люблю шампанского с газом.

– Занятно. – Гуров остановился за ее спиной, заложив руки в карманы пальто. – Очень занятно. В самом деле, это весьма интересная особенность. И преступник, без сомнения, знал об этом. Подумайте, Юлия Владимировна, кто мог знать об этих ваших привычках?

– Ну...

Крячко стремительно вскочил на ноги, едва не опрокинув при этом стул. Он поспешно пристроил свой пистолет в наплечной кобуре и стал быстро застегивать пиджак.

– Я знаю, кто это мог быть, Лева.

– Нет. – Глаза Завладской округлились. Она будто вышла из внутреннего ступора. – Костя любит меня... Я думаю...

– Кто-нибудь еще, кроме него, мог знать о твоих привычках? – Станислав пристально взглянул ей в лицо.

– Нет, никто...

Завладская поникла.

– Кто такой этот Костя? – спросил Гуров.

– Я тебе по дороге расскажу. – Напарник схватил его за локоть. – Поехали, Лева. Какой у него адрес, Юля?

– Вы оставите меня одну?

Гуров нахмурился:

– Нет, Юлия Владимировна. Ребята присмотрят за вами. И уже не потому, что вам что-то угрожает, – многозначительно завершил он.

* * *

Вторник. 19 часов 23 минуты

– Не понимаю, какой у него может быть мотив?

Гуров сидел на непривычном для него пассажирском месте в милицейском «Опеле» с мигалками на крыше. Автомобиль вел Крячко. За окнами стремительно проносились укрытые пушистыми белыми шапками деревья. Стас выжимал из машины все, на что она была способна.

– Да хрен его знает. Но больше некому, Лева. Ты же сам слышал. Я уверен, что на этот раз ошибка исключена.

– И все равно должен быть мотив...

– Вот он сам нам об этом и расскажет. – Крячко скрипнул зубами, вспомнив свое недавнее столкновение с Кремневым. Сейчас ему больше всего хотелось врезать тому еще разок. От души. Задумавшись, полковник не заметил, как последующие слова сорвались у него с языка. – Надо было его на месте прибить. Сразу.

– Ты с ним уже встречался?

Крячко мгновенно осекся. Но было уже поздно. Как известно, слово – не воробей... Гуров внимательно смотрел на напарника исподлобья. Уйти от вопроса просто так уже не получится. Придется отвечать. Станислав тяжело вздохнул.

– Имел такое удовольствие. И даже пришлось слегка схватиться с ним врукопашную.

– На почве ревности?

– Да. Он застал нас... с Юлей.

– Что значит «застал»? – не унимался Гуров.

Крячко раздраженно передернул плечами.

– Ну, чего ты привязался? Застал и все. Что за страсть такая к интимным подробностям моей жизни. Сказал же, расскажу как-нибудь потом, при случае.

Гуров по-прежнему, не отрываясь, смотрел на верного боевого товарища. Крячко скорее почувствовал, нежели увидел, как на лице у полковника заходили желваки. В салоне «Опеля» повисла напряженная тишина.

– Значит, пока я по твоей милости в том же «Эдельвейсе» рисковал жизнью, – медленно и с расстановкой произнес Гуров, – минуты, можно сказать, отсчитывал до возможного преступления, ты в это время там с ней кувыркался?

– Вот только давай без нравоучений, Лева, – поморщился Крячко.

– Будь добр, Стас, когда все это закончится, напомни мне, чтобы я тебе тоже морду набил.

– Напомню, – буркнул тот.

В кармане у Гурова завибрировал мобильник, и полковник достал аппарат. Звонил Цаплин.

– Да, Яша. Ну, что там?

– Быстродействующий яд. – Майор без приветствий и экивоков сразу перешел к сути. – Если бы Завладская сделала хоть один глоток, то скончалась бы тут же, на месте. Можно сказать, без мучений. А буквально минут через двадцать яд растворился бы в крови так, что его невозможно было бы обнаружить. Ее и до больницы не успели бы довезти. Эксперты так мне и поведали.

– Спасибо, Яша, – сказал Гуров. – И можешь нас не дожидаться. Иди домой, к жене. Все-таки сегодня праздник.

– Удачи, Лев Иванович.

Гуров убрал мобильник обратно в карман. «Опель» ворвался в город и помчался к Калужской, где, по словам Юли, и проживал Кремнев.

– Да? – коротко спросил Крячко, не поворачивая головы.

– Да, – так же коротко ответил Гуров.

Домом с номером восемьдесят один по Калужской оказалось десятиэтажное широкое здание, стоящее полукругом. Крячко направил «Опель» в арку и заехал во двор. Остановил автомобиль у шестого по счету подъезда, на всякий случай расположив его таким образом, чтобы на него не падал свет фонаря. Мигалки на крыше, даже в выключенном состоянии, бросались в глаза. Сыщики выбрались из салона и скрылись в подъезде. Лифт поднял их на восьмой этаж, и Гуров первым приблизился к двери с золотистыми цифрами «276». Крячко встал сбоку, так, чтобы его не было видно в глазок. Гуров вдавил пальцем кнопку электрического звонка.

Дверь открыл сам Кремнев. На нем было домашнее спортивное трико с красными лампасами и майка-борцовка. На ногах черные открытые шлепанцы. Он удивленно взглянул на Гурова.

– Чем могу?..

Закончить начатую фразу Константину не удалось. Сдвинув напарника в сторону, в дверной проем решительно шагнул Крячко и, не дожидаясь реакции Кремнева на его неожиданное появление, ударил хозяина квартиры кулаком в челюсть. Голова Константина дернулась, он по инерции отступил назад, а Стас, войдя в азарт, переступил порог и врезал ему еще раз, но теперь уже в живот. Кремнев сложился пополам, закашлялся, а через секунду рухнул на колени. Крячко обошел его. Подхватил сзади под мышки и заставил принять вертикальное положение. Развернул к себе лицом. Из разбитого носа Кремнева бежала кровь. Он раскрывал и закрывал рот, как выброшенная на сушу рыба. Гуров закрыл за собой дверь.

– Стас, успокойся, – холодно произнес он.

– Успокоиться? Да я сейчас этого ублюдка лучше успокою. Я из него форшмак сделаю. Минуты за две, не больше.

Коротко замахнувшись, Станислав ударил Кремнева ребром ладони по шее. Лицо хозяина квартиры мгновенно исказилось гримасой боли.

– Не надо, пожалуйста... – взмолился он, с трудом выдавливая слова. – Не надо... Я... Я раскаиваюсь в содеянном... Но у меня просто не было выбора.

– У меня его тоже не будет.

Кулак Крячко пошел наотлет, но шагнувший вперед Гуров ловко перехватил руку напарника. Стас попытался сопротивляться, но железная хватка Гурова была похожа на слесарные тиски. Вырваться из нее не представлялось возможным.

– Пусти.

– Я сказал тебе, успокойся.

– Так все же из-за него, Лева. – Крячко закусил губу. – И то, что ты жизнью рисковал, как ты говоришь, и я немало времени провел сегодня под обстрелом. Все из-за него, засранца.

– И все равно, успокойся, – уже в третий раз сурово осадил его Гуров.

– Ладно-ладно. Все, успокоился.

Крячко отпустил Кремнева, и тот рухнул на пол тускло освещенной прихожей. Встал на четвереньки и из такого положения взглянул на пожаловавших в его обитель представителей закона. Константин узнал человека, не так давно виденного им в спальне у Завладской. Ему не требовалось объяснений, чтобы понять, зачем и, главное, за кем они сюда пришли. Но как? Почему? Ведь ему казалось, что он все продумал до мелочей.

Гуров заслонил свои телом Крячко и внимательно наблюдал за тем, как Кремнев стал неторопливо подниматься на ноги.

– Раскаиваешься, значит? – Полковник привычно сунул руки в карманы. – Не было выбора? И почему же, интересно, у тебя его не было? Она изменяла тебе направо и налево? Или как?

Кремнев встал, но боль в животе и головокружение не позволяли ему удерживать вертикальное положение. Шагнув в сторону, Константин присел на низенькую полированную полочку для обуви. Его лицо скрылось в тени верхней одежды, грудой висевшей на вешалке у стены.

– Да, и это тоже, – сказал он, утирая под носом кровь и отрывисто дыша. – Но главная причина была не в этом.

– А в чем же?

– В самой Юле. В том, как она себя вела. Для нее просто жизненно важно было всегда и во всем быть первой. Она ведь лидер. И считаться с мнением остальных, как она думала, совсем не обязательно. Я не мог ей позволить вытирать о себя ноги. Как в личных отношениях, так и в бизнесе... «Нейроникс» – это моя фирма. Я ее основал, зарегистрировал на себя, нашел поставщика из Германии. И что я за все это получил? Плевок в лицо? Юлька сразу же взяла все в свои руки. Она и близко не подпускала меня ни к поставщикам, ни к крупным заказчикам. Все сама. А я... Принеси, подай, пошел вон... Да что там говорить? – Кремнев махнул рукой. – Вам этого все равно не понять.

– Да уж, куда нам, тупоголовым, – не удержался от комментария Крячко.

– А у меня всю жизнь так, – словно и не расслышав его слов, продолжил Константин. Он говорил больше для себя, нежели для сыщиков. – Я не мог больше этого терпеть. Конечно, я понимаю, что убийство было не самым благоразумным и рациональным выходом из ситуации, но Юля меня достала. Она бы всю жизнь так и держала меня на коротком поводке. Как пса какого-то. Но я собирался ей дать шанс. Еще один... Хотел поговорить, выяснить отношения, расставить все точки над «и». И если бы мы нормально разошлись, я бы отменил свой приговор. Я бы вытащил из холодильника это чертово шампанское и выкинул его. Клянусь, я так и собирался сделать... Для того и приехал сегодня к ней. А она... Она с этим...

Он неопределенно мотнул головой в сторону Крячко. Станислав снова дернулся, но Гуров удержал товарища.

– И тогда я понял, что она уже никогда не изменится. Как там говорится в той поговорке? Горбатого могила исправит? Вот, точно. Это как раз про Завладскую.

– А зачем же ты отправил ей письмо с предупреждением? – спросил Гуров. – Надеялся, что тебя остановят?

– Ничего подобного. – Кремнев замотал головой. – Чего меня останавливать. Я думал, вы в жизни не догадаетесь. Я же так все грамотно рассчитал с ее идиотскими привычками. С шампанским, с переводом часов... Вы не должны были... И я до сих пор не понимаю, как... А письмо? Я хотел, чтобы она знала. Хотел, чтобы она ждала смерти, готовилась к этому моменту, боялась.

– Сука, – сказал, будто сплюнул сквозь зубы, Крячко.

– А еще этим письмом я надеялся, что это отведет от меня подозрения. Потому и передал его через больницу. Там у Юли тоже недоброжелателей хватало. Ее кругом ненавидели. Вот теперь попляшут на ее поминках. – Кремнев усмехнулся.

Гуров удивленно приподнял левую бровь.

– Завладская не умерла, – спокойно произнес он.

– Что? – Константин вскинул голову и пристально посмотрел сначала на одного сыщика, затем на другого. – Как это?.. То есть как это не умерла. Вы шутите?

– Нисколько. Мы успели просчитать трюк с шампанским раньше, чем она выпила.

Кремнев побледнел, витиевато выматерился, а затем так стремительно вскочил, выхватывая из-под груды одежды гладкую черную бейсбольную биту, что Гуров не сразу отреагировал на его движение. В самый последний момент полковник уклонил голову, и бита просвистела у него над макушкой. Сантиметром ниже, и помочь Гурову уже не смогли бы самые высококвалифицированные медики. Крячко быстро нырнул вниз и коротким тычком ударил Кремнева под ребра. Левой рукой перехватил его кисть с битой и заломил за спину. Константин крякнул от боли. Пальцы его ослабли, и он выпустил свое грозное орудие.

– Ах ты урод! – Крячко впечатал ему локоть промеж лопаток, и Кремнев упал к его ногам. Стас отшвырнул биту носком ботинка. – Ты уже с ним наговорился, Лева? Или хочешь еще раз испытать судьбу на благосклонность?

– Наговорился.

– Отлично. А теперь я. – Станислав прикинул, как бы ему поудачнее подцепить и без того поверженного противника ногой.

– Не надо, – остановил экзекуцию Гуров. – Тащи его лучше в машину.

Крячко колебался.

* * *

Вторник. 20 часов 42 минуты

Они вышли из здания управления, и Гуров снял свой «Пежо» с сигнализации. Авто приветливо пискнуло ему в ответ. Крячко притормозил на крыльце, разговаривая с кем-то по мобильному телефону.

Ночная Москва переливалась всеми цветами радуги благодаря праздничной иллюминации и бесчисленным неоновым рекламам на придорожных билбордах и зазывающих вывесках над входами в супермаркеты. Народ веселился. Чествование святого Валентина было в самом разгаре. Подвыпившая компания семнадцатилетних подростков прошла мимо сыщиков, громко смеясь и разговаривая между собой. Три парня и четыре девицы. Одна из девушек, маленькая, черноволосая, в белой пушистой шубе, тесно прижималась к своему бойфренду, высокому и худощавому парню в легкой не по сезону куртке. Он, согнувшись, целовал ее в макушку. Девушка счастливо улыбалась.

– С Днем святого Валентина. – Слегка подотставшая от остальной компании блондинка с рассыпавшимися волосами остановилась возле Гурова и играючи сунула ему в руку маленькую «валентинку» с изображенными на ней двумя обнимающимися зайчатами. – Это вам.

– Спасибо, – с улыбкой ответил полковник. – И вас с праздником.

Девушка побежала дальше, догоняя своих сверстников, а Гуров, проводив ее коротким взглядом, открыл дверцу «Пежо» и удобно устроился за рулем. Крячко продолжал топтаться на крыльце. Гуров посигналил ему. Стас кивнул и быстро пошел к машине. Нырнул в салон.

– И сколько же ей светит? – спросил он невидимого собеседника в трубку мобильного телефона. – Сколько-сколько? Да-а-а, серьезно. А смягчающие обстоятельства? Черт возьми!.. Ладно, я понял... Все-все, пока. Спасибо за информацию.

Он выключил мобильник и пристроил его в кожаный чехол на поясе брюк под курткой. Гуров усмехнулся. Его пальцы сжимали ключ, вставленный в замок зажигания, но поворачивать его полковник не торопился.

– Да плюнь ты на нее, Стас. Забудь, – посоветовал он. – Тебе ли горевать. У тебя ведь что ни день, непременно какая-нибудь новая знакомая. Помнишь, как говорил Дон Жуан в «Маленьких трагедиях»? «Будем живы – будут и другие».

– Это не Дон Жуан говорил, а его слуга, – блеснул своей эрудицией Крячко.

– Неважно.

– Важно. Тебе легко говорить. Ты-то сейчас домой поедешь, к жене. А мне куда? Никто меня не ждет. Вот тебе и День всех влюбленных...

– Не расстраивайся, Стас. – Гуров дружески похлопал его по плечу. – Я-то тебя люблю. Держи. – Он протянул напарнику полученную от девушки «валентинку».

– Это намек со скрытым смыслом? – Крячко улыбнулся. Шутка Гурова слегка улучшила его настроение.

– Считай, что так.

– Тогда я тоже тебя люблю, Лева. Но ты обещал набить мне морду. Забыл?

– Не забыл. Просто простил тебя, дурака. В честь святого Валентина. – Гуров бросил «валентинку» на колени напарнику и только после этого запустил двигатель «Пежо». Добавил с оттяжкой: – Стасик.

Крячко легонько стукнул его кулаком под ребра.

– Если ты хочешь, чтобы у нас с тобой сложились крепкие и здоровые отношения, никогда не называй меня Стасиком, – сказал он.

– Как скажешь, Стасик.

«Пежо» мягко тронулся с места.