Лев Овалов
Рассказы майора Пронина


Синие мечи


Тяжелое лето выдалось в 1919 году. Колчак разорял Сибирь, Деникин приближался к Харькову, Юденич угрожал Петрограду. Не дремали враги и в тылу: близ Петрограда началось контрреволюционное восстание…
В конце июня, незадолго до занятия деникинцами Харькова, был я в бою тяжело ранен. Признаться, не рассчитывал больше гулять по белу свету, но меня отправили в Москву, выходили, и в августе я уже смог явиться для получения нового назначения.
- Так и так, - говорю, - считаю себя вполне здоровым и прошу откомандировать обратно на фронт.
- Отлично, товарищ Пронин, - говорят мне, - только поедете вы не на фронт, а в Петроград, поступите в распоряжение Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем.
Не сразу понял я характер порученной мне работы. Товарищи мои, думаю, кровь на фронтах проливают, а меня в тылу оставляют. Решил, что меня после ранения щадят и хотят мне дать время окрепнуть.
- Очень хорошо, - говорю. - Разрешите идти?
- Получите путевку, - говорят, - и можете отправляться.
Приехал в Петроград, явился в Чрезвычайную Комиссию, послали меня к товарищу Коврову.
Расспросил Ковров меня - кто я и что я… Ну а что я тогда был? Мастеровой, солдат - вот и все мои звания. Исполнилось мне двадцать семь лет, царскую войну провел в окопах, на фронте вступил в партию большевиков, добровольцем пошел в Красную Армию, знаний никаких, человек не совсем грамотный, одним словом - не клад. Все, что умел делать, - винтовку в руках держать и стрелять без промаху.
Значит, расспросил Ковров меня и говорит:
- Отлично, товарищ Пронин, пошлем мы вас на разведывательную работу.
Обрадовался я, думаю - на фронт пошлют, на передовые линии: в разведку я всегда охотно ходил.
- Терпение у вас есть? - спрашивает Ковров.
- Найдется, - отвечаю.
- Вот и отлично, - повторяет Ковров. - Нате вам ордер от жилищного отдела, идите на Фонтанку, номер дома тут указан, и занимайте комнату.
- Это зачем же? - спрашиваю.
- А все за тем же, - усмехается Ковров. - Вселяйтесь и живите.
- Ну а делать что? - спрашиваю.
- А ничего, - смеется Ковров. - Живите, вот и вся ваша забота.
Тут я рассердился.
- Что вы, - говорю, - смеетесь надо мной, что ли? Меня к вам работать послали, а не отдыхать. Я и так два месяца в лазарете пробыл, хватит.
- Нет, так не годится, товарищ Пронин, - отвечает Ковров, и даже переходит со мной в разговоре на "ты". - А еще военный! Разная бывает работа. Иногда посидеть да помолчать бывает полезнее, чем стрелять и сражаться. Особняк, в который мы тебя посылаем, принадлежал Борецкой, важной петербургской барыне. Живет она в нем и сейчас. Были у нее и поместья, и деньги в банках, и я даже понять не могу, как она за границу не убежала. Или не успела, или понадеялась, что большевики долго не продержатся. Особняк ее национализирован, но дело в том, что в особняке Борецкой хранится замечательная коллекция фарфора. После войны устроим мы в ее особняке музей, будем для рабочих и крестьян посуду по этим образцам делать, а пока имеется у нее охранная грамота от Музейного управления, и числится Борецкая, так сказать, надзирательницей над фарфором.
Слушаю я Коврова и ничего не понимаю.
- Ну а я тут при чем?
- Ты, - продолжает Ковров, - поселишься у нее. Квартира большая, авось найдется для тебя комната. Подозрителен нам ее дом, понимаешь? Давно за ним наблюдаем. Ни в чем она не замечена, не уличена, но… Надо, чтобы там свой человек поселился. Объясни ей, что, мол, ранен был, демобилизован, вышел в отставку, поправляюсь, живу на пенсию, вас беспокоить не буду…
- А дальше?
- Дальше ничего. Живи и живи. Из дому выходи пореже, со старухой не ссорься, а покажется что-нибудь подозрительным - приходи. Понятно?
Понимать, конечно, особенно нечего было, но не понравилась мне такая работа.
- А нельзя ли, - говорю, - все-таки на фронт?
Ковров только головой покачал.
- Дисциплина, брат, - подчиняйся и не огорчайся.
2
Пришлось подчиниться. Взял ордер, пошел на Фонтанку. Дом как дом, поместительный, красивый - подходящий дом. Дверь высокая, резная. Позвонил. Открывает дверь старушка, глядит на меня через цепочку. Седенькая такая, в черном платье и, несмотря на голодное время, довольно-таки полная. Волосы назад зачесаны и на затылке пучком закручены. По моим тогдашним понятиям, она мне больше на купчиху похожей показалась, чем на важную барыню.
- Мне, - говорю, - гражданку Борецкую надо.
- Я и есть Борецкая, - отвечает она. - Что вам от меня, матросик?
А в матросики я попал за свой бушлат. Уезжая из Москвы, получил я ордер на обмундирование, а на складе ничего, кроме бушлатов, не оказалось. Так и пришлось мне вырядиться матросом, хоть и не был я никогда моряком.
Подаю ордер.
- Вот, - говорю, - послали до вашего дома…
- А известно ли вам, матросик, - говорит мне эта бывшая владелица дома, - что у меня охранная грамота на всю жилищную площадь имеется?
- Известно, бабушка, - говорю, - только куда же мне сейчас вечером деваться, жилищный отдел закрыт, а знакомых в городе не имеется…
- Где же вы, матросик, служите? - спрашивает она меня.
- Нигде не служу, - объясняю я ей, - я по инвалидности на пенсию переведен и прибыл сюда на поправку.
- А дрова вы колоть можете? - спрашивает она.
- Почему же, - отвечаю, - не поколоть…
- Так заходите, - говорит она, - все равно ко мне кого-нибудь вселят, такие уж теперь времена, а вы, кажется, симпатичный.
Впустила она меня в особняк, заперла дверь на засовы и цепочки, велела хорошенько вытереть ноги и повела по комнатам… Не приходилось мне видеть такой богатой обстановки в домах! На окнах шелковые занавеси, стены тоже обтянуты шелком, отделаны деревом, мебель полированная, украшена бронзой и позолотой, хрустальные горки, и всюду - на полках, на столах, на этажерках - стояла нарядная посуда: вазы, блюда, чашки и всякие разнообразные фигурки.
Провела она меня через эти роскошные комнаты, ввела в комнату попроще и поменьше, но тоже хорошо обставленную и, пожалуй, слишком нарядную для такого молодого человека, каким я в то время был.
- Вот, устраивайтесь, - говорит. - В этой комнате у меня племянник помещался. Он теперь под Псковом живет, в деревне. В учителя поступил. - Она помолчала, вздохнула. - Теперь я совсем одна…
Устроиться мне было недолго. Все мои вещи находились в небольшом фанерном чемодане, да и вещей было не густо.
Вечером старуха заглянула ко мне.
- Ну как, устроились? - спрашивает.
Осмотрела комнату, поглядела на мой жалкий скарб и только руками всплеснула.
- Белья-то у вас нет?
Принесла простыни, подушку, помогла устроить постель, чаю предложила.
- Давайте познакомимся как следует, матросик, - говорит. - Зовут меня Александрой Евгеньевной, живу я одна, скучно, может, нам и в самом деле будет вдвоем веселей.
3
Зажил я со старушкой в особняке. Тоска - хуже не выдумаешь. Стоит сентябрь, на улице сухо, солнышко светит по-летнему, дождей нет, а я инструкцию выполняю: сижу у себя на диване, брожу по комнатам, рассматриваю от скуки всякие тарелки да чашки и день ото дня все больше от безделья дурею. Выскочу на минутку на улицу, куплю в киоске газету, и обратно. Время тревожное… Колчака, правда, Красная Армия громит, зато Деникин Харьков занял, к Курску подбирается, в Петрограде о новом выступлении Юденича поговаривают… Сердце от беспокойства замирает, так бы и убежал на фронт!
Пошел получать паек, зашел к Коврову, говорю:
- Нет мочи. Если думаете, что я после ранения еще не поправился, так это глубокое заблуждение.
А он одно:
- Терпи.
Ну, я терплю… На всякий случай, в предвидении зимы, поставил у себя в комнате "буржуйку" - так тогда в Петрограде в шутку самодельные печки окрестили: люди жили в холоде, дров не хватало, это, мол, буржуи привыкли в тепле, с печками жить; связал из проволоки железный каркас, обложил кирпичами, сделал дымоход, словом, хозяйничаю честь честью… У старухи в комнате "буржуйку" тоже исправил, реконструировал, так сказать.
Зажили мы с Александрой Евгеньевной прямо как старосветские помещики. По вечерам я ее селедкой и картошкой угощаю, а она меня пшенной кашей. Чай пьем из самой что ни на есть редкой посуды. Она мне объясняет, рассказывает: севр, сакс… Я тогда, конечно, ни в чем этом не разбирался, но сижу, поддакиваю: посуда, правильно, красивая была. Никаких подозрений у меня в отношении старухи не было. Я тогда твердо решил: просто дали мне еще два месяца для поправки, и старуха только предлог. Да и какие могли быть у меня подозрения? Она тоже все дни дома сидит, никто к ней не ходит, читает книжки, со мной разговоры разговаривает да еще богу молится… Ну опять же подозрительного в этом ничего нет. Откуда она средства к жизни берет, тоже мне было ясно. Даже в те голодные времена в Петрограде водились скупщики всяких ценных вещей - картин, ковров, посуды. Вот старушка моя нет-нет да и продаст какую-нибудь чашку с блюдцем. К ней изредка заходили эти скупщики, и она мне объясняла, что продает не из коллекции, а из предметов, которые у нее в личном пользовании находятся. Хотя, признаться, если бы она даже из коллекции продала какую-нибудь тарелку, я бы на это дело сквозь пальцы посмотрел: чашкой меньше, чашкой больше, а за эти чашки платили пшеном, рисом, горохом…
Зайдет, бывало, скупщик, спрашивает:
- Нет ли старинного севра или сакса у вас?
Ну а старуха понятно что отвечает:
- Если заплатите пшеном или рисом, найдется…
Сколько раз я эти разговоры слышал и вниманье на них совсем перестал обращать.
У меня даже сон от тоски да от безделья испортился. Прежде я, бывало, спал как убитый. А теперь не то. Поужинаю со старухой, напьюсь чаю, лягу, и точно меня какой-то холод сковывает. Сплю беспокойно, сквозь сон какие-то голоса слышатся, шаги, шорохи. Утром просыпаюсь каким-то слабым, неуверенным…
В предвидении зимы занялся я заготовкой дров. Кто знает, думаю, сколько времени еще здесь проживу, а зимой мерзнуть неохота. Уеду - топливо старухе останется, она тоже не кошка, своей шерсти нет. Нашел я неподалеку, в одном из переулков, сад. С улицы не подумаешь, что за домом такой сад может быть. Деревья в нем всякие, кусты, скамейки и, главное, очень подходящий забор.
А вместо сарая дрова мы складывали в подвал под особняком, ход в него из дома шел, прямо из коридора.
- В нем винный погреб раньше помещался, - рассказывала хозяйка.
Бывало, схожу, выломаю две доски, нарублю их на плашки перед крыльцом и снесу в подвал.
Старуха и посоветовала подвал для дров приспособить.
- И под рукой, - говорит, - и не украдут.
Однажды прихожу в сад, а туда по дрова, разумеется, не один я ходил, и вижу: какой-то курносый паренек у забора пыхтит, тоже доски выламывает.
- Помочь? - спрашиваю.
- Отстань, - говорит, - сам справлюсь.
- А как тебя зовут?
- Витька.
- А сколько тебе лет?
- Тринадцать.
- Давай помогу.
- А ну!
Самолюбие не позволяет помощь принять. Рванул мой Витька доску на себя, - доска, правда, затрещала, но парень не удержался, бац на спину, доска его по лбу, на лбу - синяк, губы дрожат, вот-вот заплачет.
Думаю: надо его разозлить, а то заплачет, застыдится, убежит, и конец нашему знакомству.
- А доску эту, - говорю, - я у тебя возьму.
Вскочил мальчишка, ощерился, сразу о синяке забыл.
- А я тебя камнями забью, - говорит.
Поговорили мы с ним… Ничего, сошлись. Выломал я себе три доски, ему две, пошли обратно вместе.
- Ты где живешь? - спрашиваю.
- Здесь, на Фонтанке.
- А отец у тебя чем занимается?
- Отец на Путиловском заводе работает.
- А как же вы сюда, на Фонтанку, попали?
- А нас сюда из подвала переселили…
Вышли мы на Фонтанку.
- А где же ты здесь живешь? - спрашиваю.
- А вон, - говорит, - в большом доме, на втором этаже, там еще на двери вывеска: "Барон фон Мердер".
- Эх ты, барон! - говорю. - Идем ко мне, наколю я тебе твои доски.
Ну поломался он для приличия и согласился.
На другой день мы уже вместе по дрова пошли, потом зазвал я его к себе, и началась наша дружба. Я ему про войну рассказываю, о Красной Армии, о деникинцах, о Колчаке, вместе с ним револьвер свой чищу, целиться его научил, азбуке Морзе выучил, короче говоря: бери парнишку на фронт, он и там без дела не окажется. Виктор тоже в долгу не остался: начал меня арифметике обучать. Придет ко мне вечером уроки готовить, ну и сидим мы с ним вместе, решаем задачки всякие.
Александра Евгеньевна во мне души не чает. После того как я с Виктором подружился и начал с ним задачки решать, она, кажется, совсем убедилась в том, что я нахожусь в отставке и не знаю, как свое время убить.
4
Довелось однажды днем остаться мне в доме одному. Старуха ушла не то карточки какие-то получать, не то платок какой-то понесла на рынок на сахар выменивать. Сижу у себя в комнате и книжку читаю. Слышу - звонок. Пошел к двери, открываю.
Стоит на парадном мужчина. Бородка клинышком, серенькое пальтецо… Ничего особенного.
Взглянул на меня, хмыкнул почему-то и спрашивает:
- У вас для продажи саксонского фарфора не найдется?
Вижу - скупщик. За последние дни они что-то редко стали к моей хозяйке захаживать. Не захотел я упускать покупателя, дай, думаю, услужу хозяйке.
- Отчего же, - говорю, точь-в-точь как всегда отвечала Александра Евгеньевна, - найдется, если заплатите пшеном или рисом.
Незнакомец ухмыльнулся, сунул мне в руку какую-то записку и, не говоря больше ни слова, повернулся и скрылся за углом. Что-то непонятно!
Вернулся в комнату - размышляю и думаю, что не вредно мне эту записку прочесть. Разворачиваю. Написано не по-русски, а в углу будто бы два скрещенных меча синим карандашом нарисованы. Вижу - не моего ума дело.
Дождался старушку, у нас между собой условлено было - квартиру пустой не оставлять, и, ни слова ей не говоря, натянул бушлат, вышел на улицу и прямым ходом к Коврову.
- Так и так, товарищ Ковров, - говорю, докладываю все по порядку и подаю записку.
- Придется тебе, товарищ Пронин, - говорит он, - обождать здесь с полчасика.
Ушел он. Возвращается минут через двадцать и отдает записку обратно.
- Видишь ли, к моменту наступления Юденича на Петроград белогвардейцы подготавливают вооруженное выступление, - объясняет Ковров. - В городе много всяких контрреволюционных групп и группочек, хоть нити от них все тянутся в один штаб. Среди них есть организация, именующаяся "Синие мечи". А где собираются эти заговорщики, мы не знали. Понятно? Иди домой, отдай своей хозяйке записку, как будто ты здесь и не был, а сам следи там во все глаза…
Вернулся я домой, поговорил для видимости со старушкой о том о сем, тут Виктор ко мне пришел, я с ним о географии, о картах потолковал и только потом будто вспомнил и спохватился.
- Вы уж извините меня, Александра Евгеньевна, вам тут днем записку принесли, а я и забыл.
Она берет записку, тут же при мне ее читает и спрашивает:
- Разворачивали вы ее?
- Как же, - говорю, - извиняюсь, полюбопытствовал, думал, может, срочное что-нибудь…
- А кто же вам ее дал? - спрашивает она.
Я рассказываю все, как было. Спросил человек про фарфор, а я ему и ответил: ежели за пшено или за рис, то можно.
- Правильно ответили, - одобряет она. - А он что?
- А он ушел, - говорю. - Это на каком же языке написано?
- На английском, - объясняет она. - В записке он просит меня отобрать чашки с такой маркой, как здесь указано, а зайдет он за фарфором позже.
Тут она идет к себе в комнату, приносит оттуда чашки, и действительно на донышках чашек изображены такие же точно мечи, какие нарисованы на записке. Признаться, тут я даже подумал - не переборщил ли Ковров в своей подозрительности: мечи и впрямь оказались фабричной маркой.
Ну напились мы втроем чаю из этих самых чашек, Виктор пошел домой, а я лег спать.
5
Дня через три заходит ко мне вечером Александра Евгеньевна, такая довольная, веселая, приветливая.
- А у меня, Иван Николаевич, радость, - говорит она. - Ко мне племянник в гости приехал. Помните, я вам рассказывала, который в деревне под Псковом учительствует. Приехал в командировку.
- Что ж, - отвечаю, - очень приятно будет познакомиться.
- И я рада, - говорит она, - что вы с ним познакомитесь, человек он славный, хороший, вы с ним сойдетесь.
Зовет она меня к себе в комнату.
- Вот, - говорит, - знакомься, Володя.
Здоровается со мной этот Володя… Парень высокий, статный, русый, глаза голубые, лицо бритое, голова под машинку острижена, одет в солдатскую гимнастерку, в ватные штаны, в яловых сапогах… По облику - помор, на севере часто встречаются такие рослые парни, по одежде - солдат.
- Вы почему же не на фронте? - спрашиваю.
- А у меня туберкулез, - говорит он. - В пятнадцатом году на германском фронте правое легкое навылет мне прострелили.
- Значит, вроде меня, - усмехаюсь, - на инвалидном положении?
- Да, - говорит, - вроде вас, только я не люблю без дела сидеть, в деревню отправился. Вот приехал сейчас за книжками.
- Долго думаете пробыть в Питере?
- Да дней пять, - отвечает.
Сидим, разговариваем, Александра Евгеньевна чай вскипятила, по случаю приезда племянника даже баночка с вареньем у нее нашлась, племянник сало привез, я селедку почистил… Пиршество по тем временам!
Напились мы чаю, наговорились.
- Вы уж извините меня, Иван Николаевич, - обращается ко мне старуха, - разрешите Володе у вас в комнате переночевать. Всегда он жил в этой комнате, да и прохладно в других, а я все-таки как-никак дама.
- О чем разговаривать, - говорю. - Места много, и мне веселее. Хоть на диване, хоть на постели его устраивайте.
Пошли ко мне. Старуха меня благодарит, о том, чтобы я кровать уступил, даже заикаться не позволяет, устроила племяннику постель на диване, попрощалась с нами, ушла.
Меня в сон клонит - мочи нет, разморило после еды. Поговорили мы еще о чем-то, лег я и точно в яму провалился. Ночью мне сквозь сон какие-то голоса мерещились, какой-то шум, грохот, но проснуться я был не в силах. Открываю утром глаза - племянника нет, руки и ноги у меня тяжелые, точно свинцом налиты. Заспался, думаю. Поднялся, умылся, пошел в подвал за дровами.
Старуха в коридоре шмыгает.
- Доброе утро, Александра Евгеньевна, - говорю. - Племянник-то ваш встал уже?
- Да, - говорит, - ушел по делам.
Натаскал я дров, сварил кашу, прибрал комнату, сижу, опять думаю, как бы убить время…
Тут приходит почтальон, вручает мне письмо, вызывают меня в военкомат в связи с переучетом. Думаю, быстро что-то, я и встал-то на учет без году неделя. Однако пошел… Ковров, оказывается, вызывает!
Являюсь к нему, а он глядит на меня и головой качает.
- Нехорошо, товарищ Пронин, - говорит. - Где это ты по ночам шатаешься?
- Как "где"? - говорю. - Как велено, безвыходно сижу у себя дома и абсолютно нигде не шатаюсь.
- А врать еще хуже, - говорит Ковров. - Были мы у вас сегодня ночью в гостях, замок у тебя на двери висел.
- Ничего не понимаю, - говорю я. - Всю ночь дома спал.
- И я тогда ничего не понимаю, - говорит Ковров. - Ночью произвели мы у твоей хозяйки обыск…
- То-то мне ночью голоса слышались, - перебиваю я его.
- Хотел я и твою комнату для видимости осмотреть, - продолжает Ковров, - подхожу к двери - на двери замок. Где, спрашиваю, гражданка Борецкая, ваш квартирант? Ушел куда-то, отвечает она, он часто по ночам отлучается. Замок, смотрю, у тебя на двери купеческий, таким только амбары запирать, не доверяешь, видно, старушке. Ну, твоя квартира есть твоя квартира, в глазах Борецкой особенно следовало подчеркнуть неприкосновенность твоего жилища. Осмотрели мы дом, за исключением одной твоей комнаты, и ушли…
- Позволь, - говорю я Коврову, - никуда я из дому не уходил. У меня еще племянник ночевал.
Ковров так и подскочил на месте.
- Какой племянник? Рассказываю…
- Э-эх! - говорит Ковров. - Провели нас с тобой, опростоволосились! По всем подозрительным домам искали мы в ту ночь крупного агента иностранной разведки… Понял?
- Вот сволочь, - говорю. - Племянник-то, значит…
- Ругаться нечего, - говорит Ковров. - В другой раз умнее будем. Спрятали они в твоей комнате человека. Одного только не понимаю, ведь мы и шумели, и ходили, и разговаривали… Как ты не услышал?
- И я не понимаю, - говорю. - Слышались мне сквозь сон голоса, только я так и не проснулся.
- Может, опоили они тебя чем-нибудь? - спрашивает Ковров.
- Не думаю, - говорю. - Ничего мы, кроме чая, не пили, а чай все трое пили одинаковый.
- Кто там разберет, - говорит Ковров. - Ты все-таки чай пей там поаккуратнее. Постарайся как-нибудь незаметно отлить малость этого чая и принести к нам… Сумеешь?
- Сумею, - говорю. - Теперь им меня провести не удастся.
- Только, смотри, вида не подавай, будто ты что-нибудь подозреваешь, - продолжает Ковров. - Не заметил, племянник никаких бумаг или оружия не привез?
Пожал я плечами, покачал головой…
- Привез, - говорю. - Лепешки да сало.
- Не говори так, - объясняет Ковров. - Они военное выступление в Петрограде готовят. Дело не шуточное! Иностранные разведчики не зря через фронт перебираются. У заговорщиков и план есть, и с белогвардейцами они в переписке! Это, брат, война…
Выдвигает он из стола ящик, достает булку, подает мне.
- Мать честная! - восклицаю я. - Булка!
- Да, - подтверждает Ковров усмехаясь. - Нашлись филантропы! Вчера из одного консульства целую сотню прислали в детский дом…
- Ну и что же? - спрашиваю я.
- А как ты думаешь, что может быть в такой булке? - в свою очередь спрашивает меня Ковров.
- А мы посмотрим, - говорю я, угадывая намек Коврова, и разламываю булку пополам, предполагая что-нибудь в ней найти. Но увы, это оказывается самая обыкновенная булка! На всякий случай выковырял я из одной половинки мякиш, но, кроме мякиша, так ничего и не нашел.
- Ничего, - разочарованно произношу я и вопросительно взглядываю на Коврова. - Ты как думаешь?
Ковров берет в руки выпотрошенную половинку, осторожно отгибает поджаристую корочку, и я вижу несколько небольших продолговатых предметов, лежащих под корочкой, точно бобы в стручке.
- Что это? - спрашиваю.
- А капсюли для гранат, - объясняет Ковров. - С пустыми руками телеграф или вокзал не захватишь…
- И как же вы поступили? - интересуюсь я.
- Доставили булки по адресу, - говорит Ковров. - Ребята были очень довольны. Только воспитательницу, у которой нашлись эти капсюли, пришлось разлучить с детишками…
Ну, тут я догадался, что это - мне наглядный урок и предупреждение.
Прихожу домой, и в сердце у меня теплилась маленькая надежда на то, что племянник этот придет еще разок к нам в дом переночевать.
- Понравился мне ваш племянник, Александра Евгеньевна, - говорю я своей хозяйке.
- И вы ему очень понравились, - отвечает она. - Просил вам привет передать. Заходил он тут без вас, из Пскова телеграмма пришла, вызвали его обратно.
6
Опять потянулись обычные мои тоскливые дни. Живем мы с Александрой Евгеньевной, будто ничего не произошло. Она об обыске не заикается, а я делаю вид, будто и понятия о нем не имею. Сентябрь подходил к концу. Начались дожди, на улице стало пасмурнее. В газетах пишут, что деникинцы к Курску приближаются, настроение у меня паршивое… Но я не подаю вида, креплюсь, о фронте стараюсь не вспоминать. После истории с племянником убедился: прав Ковров, что послал меня сюда. Конечно, вместе с товарищами на позициях и легче, и веселее, но ведь надо кому-нибудь и здесь находиться.
Одно у меня утешение - Виктор. Придет вечером, натопим мы с ним печку, он мне книжки вслух читает, я ему всякие истории рассказываю; крепко мы с ним подружились, даром что между нами пятнадцать лет разницы.
Совет Коврова я не забывал, нашел где-то в доме пустой флакон из-под одеколона, припрятал под шкафом и жду подходящего случая.
А случай никак не подвертывается! Решил я тогда Виктора на помощь мобилизовать.
Пришел он, я и говорю ему.
- Если придет к нам сегодня Александра Евгеньевна чай пить, дается тебе следующее боевое задание: выйди за чем-нибудь из комнаты и свали в какой-нибудь гостиной горку или этажерку. Словом, разбей что-нибудь. Погромче, с шумом, с криком… Я на тебя тоже напущусь. А ты винись, оправдывайся… И смотри: держи язык за зубами, будто сам напроказил…
Виктор чудо-парень был: все поймет и лишнего не спрашивает.
Попозже заходит к нам Александра Евгеньевна.
- Я к вам в гости, - говорит. - Не прогоните?
- Милости прошу к нашему шалашу, - говорю. - Чайник вот-вот закипит.
Берется она, по обыкновению, хозяйничать, заваривает чай из брусничного листа, разливает по чашкам, я из угольев печеную картошку выгребаю, все идет честь честью.
- Хорошо бы немножко дровишек подбросить, - говорю. - Слетай-ка, Виктор, в коридор, там щепки в углу лежат, принеси.
Виктор стремглав убегает, и дальше все разыгрывается как по нотам. В комнату доносится шум, грохот и крик Виктора, что-то звенит и бьется, и я вижу, как Александра Евгеньевна даже в лице меняется…
- Что такое там случилось? - восклицает она и выбегает из комнаты.
А я тем временем свой чай быстро выливаю в пузырек, ставлю пузырек под кровать, выполаскиваю чашку, наливаю себе свежего чаю и затем бегу следом за старухой.
Вижу - постарался Виктор. Валяется на полу этажерка, а вокруг нее черепков видимо-невидимо. Старуха стоит бледная, в лице ни кровинки, губы трясутся.
- Боже мой! - бормочет она. - Что он наделал? Ведь это наполеоновский фарфор. Вы посмотрите…
Поднимает она черепки, показывает мне вензель, я ее утешаю, и, надо отдать ей справедливость, старуха быстро берет себя в руки и, уж не знаю, как там внутри, но внешне успокаивается.
- Что ж, - говорит, - потерянного не вернешь, попробую завтра склеить, что можно, а пока идемте чай пить, остынет.
Вернулись мы в комнату.
- Чай-то остыл, - говорю, - не переменить ли?
- Когда чай не очень горячий - полезнее, - говорит старуха. - И потом я вам сахару, Иван Николаевич, положила, жалко выбрасывать.
- Ну, если сахар положили, жалко, - говорю я, и пью свой несладкий чай и закусываю его печеной картошкой.
- Слышали? - спрашиваю я старуху. - На днях диверсанты пытались охтинские заводы взорвать.
- Какой ужас! - говорит Борецкая. - Могли ведь люди погибнуть…
- Ну, они людей не жалеют, - говорю я. - На то они и белогвардейцы. - И оборачиваюсь к Виктору. - Верно?
Но Виктор, хоть и не по своей вине посуду побил, однако, вижу, смущается, собрался раньше времени уходить, а я его не задерживаю: уйдет, думаю, легче мне без него комедию играть.
- Что-то ко сну меня клонит, - говорю я Александре Евгеньевне. - Глаза слипаются.
- А вы ложитесь, - говорит она, - я вам мешать не буду.
Пожелала мне спокойной ночи, я ей взаимно, ушла она, я дверь на ключ, потушил лампу, с шумом снял сапоги, лег на кровать и даже похрапывать начал.
Лежать лежу, но заснуть себе не позволяю. Да и не хотелось спать. Час так прошел, а может, и больше…
Слышу, будто дверь хлопнула: негромко, точно кто-то закрывал дверь и не удержал. Чудятся мне какие-то шаги и голоса… Вслушиваюсь. Очень даже явственно чудятся голоса. Поднялся я как нельзя осторожнее, достал из кармана револьвер, подошел к двери и притаился. Стою, молчу и слушаю. Не шелохнусь, будто все во мне замерло.
Время идет. Снова тишина наступила. Шаги стихли, голоса смолкли. Я прямо физически ощущаю, как идет время: секунда, еще секунда, еще секунда… Слух мой до того обострился, что мне казалось, будто я даже тиканье часов у старухи в комнате улавливаю, хотя, может быть, это просто сердце во мне так билось… Значит, стихло все. Открываю дверь еле-еле. Везде темно. Иду босиком по полу, сжимаю в руке револьвер, вслушиваюсь в темноту… Как будто журчат голоса. Иду через гостиные, через залу, как кошка иду, нервы напряжены, и не то чтобы я хорошо видел, прямо при помощи какого-то чутья ориентировался в темноте.
Дошел до угловой комнаты, там у старухи самый ценный фарфор хранился. Дверь закрыта, но внизу пробивается сквозь щель слабый свет. Теперь уж сомнений никаких: разговаривают за дверью, и не один человек, а несколько.
Подкрался я к двери… Все мужские голоса. Говорят о нападении, говорят негромко, о захвате какого-то здания толкуют, Юденича раза два помянули…
Похолодел я. Вчера только в газетах прочел о том, что деникинцы Курск взяли. Вот, думаю, и в Питере закопошились, гады. Нет, думаю, не бывать тому, чтобы вам отсюда целыми выбраться. Недаром, оказывается, послали меня сюда. А угловая комната, надо сказать, вроде мышеловки: три окна на улицу заделаны решетками и дверь из нее всего одна, в залу.
"Ну, Ваня, - говорю мысленно сам себе, - действуй решительно, захвати этих врагов народа в собственном их гнезде…"
Тут я, надо признаться, погорячился, не подумал как следует, дал чувствам волю…
Пошарил рукой: ключ в двери.
Эх, думаю, была не была! Раз, раз, повернул ключ, тут еще в простенке комод какой-то золоченый стоял, тяжелый такой, плотный… С трудом, правда, но придвинул я его к двери, сам к окну, рванул раму, распахнул, встал на подоконник…
Слышу, поднялся в угловой комнате переполох, кто-то в дверь торкнулся, стучит кто-то, кричит из-за двери:
- Открой, мерзавец, тебе же хуже будет!
- А ну, гады, - кричу, - суньтесь только к окну или к двери - всех перестреляю!
Понимаю, конечно: всех их мне одному не забрать, людей вызывать надо… Дуло вверх - и бац, бац… Услышат, думаю, прибегут… А как же еще, думаю, вызвать к себе подмогу? А в дверь стучат, кричат что-то. Попались, голубчики, думаю, не вырветесь…
Выстрелил я еще раз… Стихло все за дверью. Слышу - бегут по улице… Патруль!
- В чем дело? - спрашивают.
- Так и так, - говорю, - товарищи, предстоит нам захватить и обезоружить одну белую банду…
Тут часть товарищей становится возле дверей и окон, другие бегут звонить куда следует, и в скором времени приезжают на грузовике чекисты. Входим мы в залу, отодвигаем в сторону комод, открываем дверь и… Надо только представить себе мое дурацкое положение!.. В комнате, оказывается, нет никого, и нет даже никакого следа, свидетельствующего о том, что там кто-то находился.
В это время входит в залу Борецкая, в капоте, со свечкой в руке, и я вижу, что она нисколько не смущена тем, что в ее квартире находится столько неприятного ей народа.
- В чем дело, граждане? - говорит она. - У меня охранная грамота. И, кроме того, пожалуйста, поосторожнее. Здесь много дорогой посуды, и вся она в скором времени станет народным достоянием.
- А в том, - отвечают ей, - что сейчас у вас здесь кто-то находился!
- Кто же мог у меня находиться, - возражает Борецкая, - когда у меня живет этот больной матросик… - И она без всякого смущения указывает на меня. - Получил он тяжелое ранение на фронте, числится теперь инвалидом, вселен ко мне по ордеру, и я сама не знаю, как от него уберечься, потому что чудятся ему всюду контрреволюционеры, бегает он с револьвером по комнатам, и вообще, кажется мне, что он не вполне в своем уме.
И мне действительно крыть эти слова нечем, все правильно: числюсь я инвалидом, вселен по ордеру, и, главное, кроме этой вредной старухи, меня и мышей, никого в доме нет.
А тут еще она всхлипывает и говорит:
- Очень я прошу оградить меня от такого опасного соседства, я женщина старая, что я с ним буду делать…
Все с сожалением смотрят на меня, и я слышу за своей спиной не очень-то лестные слова по своему адресу, и все кончилось тем, что составили протокол о моем буйном поведении, проверили мои документы и велели утром явиться на освидетельствование в психиатрическую больницу.
7
Дождался утра, прихожу к Коврову, подаю ему пузырек с чаем.
- Чай-то ты оставь, - говорит Ковров, - а вот поведение твое мне, брат, не нравится. Серьезную оплошность допустил. Поднял ночью пальбу, всю улицу перебудил, а что толку? Кому нужна такая работа? Нельзя на одного себя рассчитывать. Ты вроде как бы в разведке находишься и должен был, не поднимая шума, немедленно поставить нас обо всем в известность…
Ну, я объясняю, как было дело, оправдываюсь…
- А может, ты и в самом деле был пьян? - спрашивает Ковров.
Верно, обстоятельства против меня говорили, и я не обиделся, не было резонов обижаться.
- Что ж, - говорю, - революционер я или шантрапа какая-нибудь?
- Ну ладно, - говорит Ковров. - Погоди немного, узнаем сейчас, каким чайком потчует тебя твоя хозяйка.
Вызывает он своего помощника, передает ему пузырек, поручает съездить в химическую лабораторию и привезти оттуда анализ этого самого чая.
- А ты, - обращается он ко мне, - погуляй пока, сходи на часок в музей куда-нибудь, что ли.
Возвращаюсь я через некоторое время, зовут меня к Коврову, он сидит, усмехается.
- Говоришь, не померещились тебе голоса? - спрашивает он. - Пожалуй, что и так. А то с какой бы стати угощать тебя морфием? Слышал: лекарство такое есть, снотворное средство?
- В чаю-то? - спрашиваю.
- В нем самом.
- Значит, у меня от этого самого лекарства такой тяжелый сон?
- Пожалуй что так.
- А я думал, - говорю, - что это со мной от скуки…
- А вот ночью сегодня ты сглупил все-таки, - говорит Ковров. - Шуму много, а толку мало. Спугнул волков. Пусть думают, что в дураках нас оставили, но, смотри, - не проворонь еще чего-нибудь.
Пришел я домой, признаться, очень удрученный. Обидно было, что все мои старания пропали впустую. А тут еще старуха новый удар мне подготовила.
Пришел я к себе в комнату, сел. Думаю: приходится все начинать сызнова… Тут стук в дверь - Борецкая. Садится на стул как ни в чем не бывало и даже улыбается.
- У меня к вам, Иван Николаевич, - говорит она, - просьба…
- А что за гости все-таки были у вас ночью? - не выдержал, перебил я ее.
Глазом не моргнула!
- Это вам показалось, - говорит.
- Да какой там "показалось"! - говорю. - Мне вчера чего-то нездоровилось, не спалось, я голоса ясно слышал…
- Нет, это вам показалось, - повторяет она.
- Жалко, - отвечаю, - что другие думают, будто это мне показалось. Ну да ладно. Говорите, какая просьба.
- А просьба у меня, - говорит она, - такая. Больше вашего мальчика, который к нам ходит, я через свои комнаты пускать не буду. Очень неприятный ребенок, шаловливый и грубый. Вы сами знаете, везде стоит редкая посуда. Ответственность за ее сохранность лежит не на вас - на мне.
- Ходить ко мне мои знакомые могут, - возражаю я. - Я ведь здесь не в одиночном заключении.
- Ходить к вам, конечно, могут, не спорю, - говорит она, - но если этот ребенок, который уже разбил столько ценной посуды, будет продолжать здесь бывать, я вынуждена буду обратиться в советские учреждения. Принимайте кого хотите, но пусть вам дадут комнату в другом доме, а сюда вселят более безопасного человека.
Нет, думаю, бесстыжие твои глаза, не бывать этому, не уеду я отсюда, пока не сочтусь с тобой…
- И, поверьте мне, я настою на своем, - добавляет она. - Мои коллекции важнее ваших подозрений.
Не желая обострять с ней отношения, я сделал вид, будто растерялся и даже побаиваюсь ее угроз.
- Ладно, - говорю, - не будет больше ко мне этот мальчик ходить, извольте.
Вечером звонят. Иду отворять. В коридоре старуха мне уж навстречу бежит.
- Там ваш мальчик приходил.
Выхожу в переднюю - никого. Открываю дверь - на крыльце тоже никого. Оглядываюсь. Смотрю - Виктор мой идет по улице прочь от особняка.
- Виктор! - кричу. - Витька, постой!
А он идет, не оборачивается, только рукой махнул… Догнал я его.
- Ты что? - спрашиваю. - Загордился, разговаривать не хочешь?
- Александра Евгеньевна сказала, чтобы я больше к тебе не ходил, - бурчит он.
Обидела старуха мальчишку!
- Эх ты, баранья твоя голова, - говорю. - Меня бы спросил. Я тебе по-прежнему товарищ, только положение сейчас изменилось.
Подумал-подумал я, да и поделился с Виктором своими подозрениями… Не все, конечно, сказал, но сказал о том, что не спится мне и кажется, будто собираются в особняке по ночам вредные для советской власти люди…
Глаза у мальчишки заблестели, слушает, слова не проронил.
- Лучше мне из дому теперь пореже выходить, - говорю. - Ты ко мне под окно наведывайся. Подойди незаметно и постучи тихонько по стеклу… Азбуку-то, которой я тебя учил, не забыл?
- Нет, не забыл, - отвечает. - Ты не сомневайся, Иван Николаевич, я к тебе и днем и вечером буду подкрадываться под окно.
- Вот и хорошо, - говорю. - Может статься, понадобится мне от тебя помощь…
Пожал я ему руку, и обратно к себе домой.
Часа через два слышу - постукивает в окно: "Я тут, Иван Николаевич".
Ну, думаю, отлично, связь налажена, и тоже стучу по стеклу, будто от скуки: "Все в порядке, иди спать".
С этого дня жизнь моя, надо прямо сказать, стала еще скучнее. Лишился я единственного приятеля, сижу один в доме вместе со старухой и делать мне решительно нечего. Старуха все дни напролет книжки читает, и я почитываю. Никто к ней не ходит, и чувствую я, что так никого мне и не дождаться. Понятно: и старуха, и ее "племянники" настороже - зверя в одну и ту же ловушку два раза подряд не заманишь.
Наступил октябрь. Начались дожди, стало холодновато. Откроешь форточку - с улицы дует сырой промозглый ветер. Небо серое, в тучах. В газетах тоже всякие невеселые сообщения… В общем - пасмурно.
Внешне отношения у меня со старухой вполне приличные. Она женщина умная, и себя я тоже не считаю совсем глупым человеком. Оба понимаем: зря цапаться нечего… Худой мир лучше доброй ссоры, как говорится.
Правда, оба мы начеку, оба, фигурально выражаясь, друг с друга глаз не сводим.
Как-то хлопнула парадная дверь, я к выходу, старуха у двери. Услышала, что я иду, - хлоп дверью перед самым моим носом. Показалось мне, что с кем-то она разговаривала, открыл я дверь - на крыльце никого.
- Погодой интересуетесь? - спрашивает она меня.
- Да, - говорю, - погодой. Погулять хотел, да вот дождик…
Однако по вечерам по-прежнему она захаживала ко мне. Придет, сядет на диван, кружевцо какое-нибудь вяжет, расспрашивает меня о моей жизни, сама рассказывает, как в молодости на балах танцевала… Очень мило беседуем, как самые закадычные друзья,
Как-то вечером сидела она у меня, а Виктор в окно стучит. "Эх, - думаю, - не вовремя…"
Старушка сразу встрепенулась.
- Кажется, стучат? - спрашивает.
Но я не растерялся, - чтобы лишних подозрений не было, всегда лучше поменьше от правды уклоняться.
- Это Виктор, - говорю. - Меня проведать пришел. Я с ним теперь через форточку объясняюсь. Вот он и стучит.
Открываю форточку, кричу:
- Это ты, Виктор?
А он мне в ответ:
- Я, Иван Николаевич!
- У меня тут Александра Евгеньевна!.. - кричу ему. - Завтра поговорим!
Паренек догадливый, сообразил.
- Ладно! - кричит. - Завтра так завтра! Вижу - успокоилась старушка.
- Вы бы пошли, погуляли с ним, - говорит.
- Я бы пошел, - отвечаю, - да простудиться боюсь.
- А все-таки неприятный ребенок этот Виктор, - говорит она. - Грубый какой-то…
- Ничего не поделаешь, - отвечаю, - без гувернантки воспитывается.
- И не мешает он вам? - спрашивает она.
- А если мешает, - отвечаю, - я постучу ему: мол, занят, не мешай, он и уйдет. - И даже набрался нахальства, думаю - не может же эта старуха азбуку Морзе знать, - и выстукал Виктору: "Приходи попозже".
Пожелала она мне приятного сна, ушла к себе.
Слышу: Виктор снова стучит, тихо-тихо: "Пришел я".
"Приходил сегодня кто-то к старухе, - выстукиваю я, - не могу к тебе выйти".
"Понимаю", - отвечает Виктор.
"Пока все", - стучу я и опять остаюсь в одиночестве.
Спать нельзя, мало ли что может случиться, читать надоело, делать нечего. Когда, думаю, эта мука кончится… За окном дождь, а в доме тишина такая, что в пору удавиться.
8
Когда же это случилось, дай бог памяти… Десятого октября, вот когда это случилось.
Хоть и похвалился я, что не спал в ту пору, все-таки случалось иногда вздремнуть, - вполглаза, как говорится, но случалось. Проснулся я утром, в комнате прохладно. Взглянул в окно - стекла запотели. Выглянул наружу - на улице серенький туман. Совсем погода испортилась, настоящая осень на дворе, грязь, слякотно, а люди по улице все идут, идут…
В те дни чувствовалось необычное оживление. Решалась судьба Петрограда. Город готовился к обороне. На случай вторжения белогвардейцев отряды рабочих рыли окопы и складывали баррикады из дров, на перекрестках устанавливали артиллерийские орудия, в окнах домов делали из мешков с землей бойницы… Белогвардейцы грозили разграбить город и перерезать рабочих и работниц, красноармейцев и матросов, и все население Петрограда готовилось дать врагу жестокий отпор.
Встал я, самому хочется на улицу, поближе к товарищам, а уйти не могу, вдруг здесь враги закопошатся…
Шаркает, слышу, старуха в коридорчике, туда и сюда, туда и сюда… Думаю: чего это она разбегалась?
- Иван Николаевич, вы спите? - спрашивает она меня из-за двери.
- Проснулся, Александра Евгеньевна, - отвечаю.
- Что-то холодно, - говорит она из коридорчика.
Ага, думаю, пробрало, то-то она разбегалась, согревается…
- Неужто холодно? - говорю. - А я и не замечаю.
- У вас кровь молодая, - говорит она. - Не принесете ли дров, Иван Николаевич?
А надо сказать, что дрова находились на моем попечении. Я их заготовлял, я их берег, и даже ключ от подвала держал у себя в кармане.
- Зачем запирать? - говорит мне как-то старуха. - Мы с вами в доме одни.
- А для порядка, - объяснил я, - чтобы крысы туда не забежали.
Спокойнее как-то мне было, что подвал заперт и ключ у меня находится. А то заберется туда кто-нибудь, - была у меня такая мысль, - да еще пристукнет, когда пойдешь за дровами.
Сунул револьвер в карман, - я никогда оружия без себя в комнате не оставляю, - затянул ремень, обдернул гимнастерку, выхожу.
- Отчего не принести дровишек, - говорю, - благо они у нас не по ордеру выдаются.
Иду к парадной двери, старуха около меня семенит.
- Вы охапочки две дайте мне, Иван Николаевич, - просит она.
- Что ж, - говорю, - можно.
Спускаюсь вниз по лесенке, отпираю дверь, захожу в подвал, набираю охапку дров, и вдруг дверь хлоп - и закрылась. Я к двери, надавил, а там, снаружи, слышу - задвижка щелкает.
- Попался, Ваня, к ведьме в лапы, - говорю я сам себе.
В подвале темно, ничего не видно. Нашел ощупью дрова, присел на них около стенки, думаю - что делать? Стрелять в дверь? Замок такой, что никакими пулями не пробьешь, да и пули поберечь надо. Вступить в переговоры? Черта с два договоришься с этими гадами, да и переговариваться не с кем… Аховое твое положение, Ваня, думаю. Но волноваться себе не позволяю. Хватит, думаю, погорячился уже раз, толку от этого мало.
Немного прошло времени, по-моему, слышу - шаги над головой, голоса смутно доносятся и будто двигают вверху что-то тяжелое, грузное. Вдруг сразу стихло все, еле-еле какие-то звуки доносятся. Сообразил я: ход в подвал сверху задвинули или заставили чем-то. Вступишь тут в переговоры…
Темно и невесело. Задохнешься еще, думаю. Но дышать легко. Вспомнил я тут, как старуха рассказывала мне, что в погребах для хранения вин обязательно вентиляция устраивается, да и раньше об этом слышал… И точно - будто откуда-то свежим воздухом потянуло. Значит, есть здесь какие-то отверстия. Куда же они выходят? На улицу, конечно. Но старуха рассказывала, что в подвале всегда должна быть ровная температура и поэтому затейливо и хитро эти ходы для воздуха устроены. Однако раз отдушины на улицу выходят, думаю, поищем их…
Ясно, что отдушины в подвалах всегда под потолком делаются, а мне до потолка рукой не дотянуться. Сложил я дрова вдоль одной стены ступенькой, встал на них, ощупываю стену… На словах-то это просто получается… Правильно говорится: скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Ползаю я по стене, мгла кромешная, руками пыль обтираю… Нашел одну отдушину. Отлично, думаю, поползем дальше. Сложил я на полу два полешка крест-накрест в том месте, где наверху отдушина, и дальше руками шарю. Обследовал одну стену - нет больше в ней отдушин. Переложил дрова вдоль другой стены. Еще нашел отдушину. Устал, присел ненадолго, передохнул и вдоль третьей стены заползал… Короче говоря, нашел три отдушины: в той стене, где дверь, никакого отверстия не оказалось.
Присел я у двери, вспоминаю расположение дома… Дверь, вспоминаю, стоит прямо к улице, стена напротив - обращена ко двору, левая - в сторону парадного крыльца, правая… Правая-то и есть та сторона, куда окно из моей комнаты выходит, - палисадник, значит, направо. Ну, думаю, была не была, ничего другого делать не остается…
Пошел я от двери до правого угла, оттуда ощупью вдоль стены до сложенных накрест полешек, сложил в этом месте дрова поплотнее, взобрался на них, беру в руки полено и начинаю выстукивать по краю отдушины:
"Виктор… Виктор…"
Рука затекает… Будь ты проклято все на свете, думаю. Досада сердце щемит: а что если вся эта работа впустую? Время идет… Медленно ли, быстро - я этого понять не могу. Рука немеет… Но ведь вся моя надежда только в том случае и может осуществиться, если я ни на секунду не прерву свое постукиванье… Над головой какие-то звуки, чудятся мне какие-то голоса… "Терпи, Ваня", - говорю я себе и постукиваю:
"Виктор… Виктор…"
И вдруг откуда-то издалека еле-еле доносится до меня какое-то постукивание… Замер я, прильнул к стене…
"Я тут… Я тут…"
Как же это он, думаю, догадался?
"Жди и слушай", - выстукал я, опустил руку, передохнул и опять стучу: "Слышишь ты меня?"
Потом снова слушаю.
"Слышу", - доносится до меня.
Стучу: "Меня заперли в подвале".
"Сейчас соберу народ", - отвечает Виктор.
"Не смей, - стучу. - Беги в ЧК, вызови Коврова, расскажи все как есть".
"Сначала тебя освобожу", - отвечает Виктор.
"Подчиняйся приказу, - выстукиваю. - Подчиняйся приказу".
"Иду", - отвечает Виктор.
"Иди, иди", - выстукиваю я.
Стихло все, ушел.
Ну, тут приходится признаться, сам я произвел нарушение дисциплины. Может быть, устал, может быть, переволновался, но прилег на дровах и заснул. Может быть, это и чудно и невероятно покажется, но - заснул. Спал я, вероятно, недолго, минут пять - десять, не больше, но после сна как-то сразу посвежел, отдохнул и обратно встал на свой пост. Стою и теперь уже только слушаю: не спросит ли чего Виктор… Довольно долго простоял, но так ничего и не услышал. Зато вдруг вверху, над головой, снова раздался шум и стук, и показалось мне, будто наверху даже стреляют.
Потом снова что-то отодвигают, кто-то спускается по лестнице, щелкает задвижка, я на всякий случай достаю револьвер, открывается дверь, и в подвал входит Ковров.
- Наконец-то ты, товарищ Пронин, - говорит он, - оказался на высоте.
- Это в подвале-то? - говорю я.
- Вот именно в подвале, - говорит Ковров и смеется. - Не сразу тебя нашли, каким-то шкафом заставили они сюда вход.
- Кто "они"-то? - спрашиваю.
- "Синие мечи", - говорит Ковров. - Давно мы за этими заговорщиками охотимся. Существовала такая организация белых офицеров у нас в Питере…
- Существовала? - спрашиваю.
- Да, - отвечает Ковров. - И всего лишь полчаса назад прекратила существование. Собирались мы ее на этих днях захватить, а ты нас поторопил. Всех взяли. Часть отстреливались, а часть через потайную дверь из угловой комнаты на двор пыталась выбраться, но мы их и на дворе ждали.
- А мальчишка цел? - спрашиваю.
- В машине сидит, - отвечает Ковров. - Все сюда рвется, о тебе беспокоится, только шоферу не велено его отпускать.
- Это ведь благодаря ему заговорщики пойманы, - говорю. - Без него бы мне несдобровать. Не понимаю только, как он отдушину сумел отыскать.
- Догадливый парень, - говорит Ковров. - Чекист из него выйдет. Пришел он к тебе в сумерки под окно, постучал, и ему тоже что-то пробарабанили. Он опять постучал, а ему опять в ответ стучат что-то бессвязное, и старуха в форточку кричит, что ты, мол, ушел из дому и пусть он завтра приходит. Встревожился Виктор, от окна отошел, а от дома не отходит, слоняется вдоль стены и все надеется, не позовешь ли ты его. Ну, ты его и позвал…
Вышли мы с Ковровым на крыльцо. На улице дождь, слякоть, ветер.
- Вот и кончилась моя работа здесь, - говорю я Коврову.
- Эти офицеры, - отвечает Ковров, - собирались телеграф захватить и другие правительственные учреждения…
Вижу - хмурится он, застегивает кожаную куртку, а сам сердито вглядывается в темноту. - Юденич опять в наступление против нас пошел, - говорит. - Вот они и пытались ему изнутри помочь. - Протягивает мне руку, пожимает. - До свиданья, - говорит, - товарищ Пронин, надеюсь, еще увидимся.
Попрощался я с ним, иду к машине, зову Виктора.
- Пойдем, - говорю, - приятель, отведу тебя домой, заступлюсь перед матерью.
Дохожу с ним до его дома, поднимаюсь на второй этаж, останавливаюсь против двери, на которой блестит медная дощечка с надписью "Барон фон Мердер", звоню.
Открывает нам дверь женщина, простая такая, молодая еще.
- Где ты, - кричит она на Виктора, - пропадаешь? Отец на фронт собирается, а он под дождем по улицам слоняется…
Тут выходит отец.
- Вы, - спрашивает он меня, - Пронин?
- Пронин, - говорю. - Только как это вы признали?
- Рассказывал о вас Виктор. Познакомились мы.
- На фронт? - спрашиваю.
- Да, - говорит, - против Юденича.
- И я завтра на фронт думаю, - говорю.
- А пока что, - приглашает он меня, - поужинаем чем бог послал?
Ну, я не отказался - люди свои. Так вот и началось наше знакомство.

дальше