Леонид Словин
Цапля ловит рыбу

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Съемочная группа

Небольшой поезд съемочной группы стоял посреди грузовой станции, белый, залепленный только что выпавшим мокрым снегом — платформа для «лихтвагена», дающего электроэнергию, два купейных и вагон-ресторан.
Переступая через рельсы, Денисов напрямую прошел к составу; Антон Сабодаш двинулся следом — грузный, почти двухметрового роста, в кителе, ежесекундно готовом лопнуть. Между вагонами киностудии и площадкой, где остановился милицейский «газик», пролегал десяток подъездных путей.
— По-моему, нас встречают.
Денисов еще издали увидел рядом с «лихтвагеном» на платформе бритоголового плотного человека без головного убора, в стеганом халате-чапане; он словно кого-то ждал. Заметив сотрудников милиции, бритоголовый затушил сигарету, скрылся в вагоне.
По небу ползла темная, грозового вида туча. Был последний день марта.
— Ты видел когда-нибудь его? — спросил Сабодаш.
— Сабира Жанзакова?
— Да.
— Только по телевизору.
— А здесь, на съемках?
— Один раз.
Туча нависла над самой станцией. С минуты на минуту снег мог возобновиться.
У «лихтвагена» снова появился бритоголовый в чапане — видимо, он выполнял функции дозорного: с платформы было хорошо видно всякого, кто направлялся к составу.
— И то издали, — уточнил Денисов, — когда они первый раз приезжали. С режиссером.
— Вот он, кстати.
У вагона показался режиссер — сухощавый человек в дубленке, в жокейской шапочке с козырьком, в белых туфлях. По виду ему можно было дать не меньше сорока; на грубом, с красноватыми пятнами лице бросалась в глаза аккуратная, профессорским клинышком бородка. Шапочка была ему явно мала.
— Сухарев Геннадий Петрович. — Он пожал каждому руку.
— Дежурный. Капитан Сабодаш.
— Денисов, старший оперуполномоченный.
— Так и не появился? — спросил Сабодаш. Режиссер качнул головой.
— Никаких известий.
— Может, к вечеру даст знать о себе...
Ответ Сухарева заставил задуматься:
— Живые рано или поздно объявляются.
Антон насторожился:
— Считаете, с ним что-то серьезное?
— «Я — не сторож брату моему», — процитировал Сухарев. — Скоро сутки, как Жанзакова нет. Можно все предполагать. Прошу.
В тамбуре тянулись провода. Многожильный кабель уходил от «лихтвагена» в купе проводников.
— У нас здесь везде электропроводка, — предупредил Сухарев. — Аккуратнее.
Вдоль коридора тоже был пущен кабель. Актеров нигде видно не было, но когда Денисов и Сабодаш проходили вслед за режиссером по составу, в купе, за закрытыми дверями, чувствовалась жизнь, слышались негромкие голоса.
Середину вагона использовали как павильон — одна из внутренних перегородок была удалена, здесь готовились к съемкам; оператор-постановщик — молодой, крупных форм бородач — возился с камерой.
Помещение, высвобожденное для разговора с сотрудниками милиции, оказалось в соседнем вагоне. Раньше, видимо, его занимали гримеры и художники. На столе в беспорядке были разбросаны краски, цветные лоскуты.
— Садитесь. — Сухарев не предложил раздеться, сам тоже остался в дубленке, в шапочке.
— Вы давно знакомы? — Антон занял место у окна, приготовился записывать, Сухарев и Денисов сели друг против друга ближе к дверям.
— Лет восемь. С тех пор, как стал снимать на «Таджик-фильме».
— Дружите?
Сухарев пожал плечами: — Иногда бывали вместе довольно часто. Иногда не виделись подолгу. Последние годы чаще встречались в Москве, чем в Душанбе. Сабир много ездил. По Союзу и за рубеж.
— Это не первая ваша с ним работа?
— Первая.
— Сколько лет Жанзакову?
— Тридцать пять.
— Холост?
— Женат. Недавно звонила его жена. Она в Мурманске на съемках.
— Вы ей сообщили?
— Терезу я хорошо знаю, — Сухарев потеребил бородку. — Если с Сабиром что-то случилось, она не простит лжи.
Сабодаш задумался.
— Как вы узнали о том, что он исчез? Съемки у вас с девяти?
— Да. Просто не пришел на съемочную площадку. Я послал к нему ассистента. Тот вернулся, сказал, что Сабира в купе нет.
— Жанзаков живет не в гостинице?
— В поезде. У нас несколько свободных купе.
— Вся группа размещена в составе?
— В гостинице тоже. — Режиссер отвечал сухо, почти официально. — В вагонах в основном те, кто приехал со съемочной группой, из Душанбе. Администрация, осветительный цех.
— Жанзаков просил перевести его в гостиницу?
— Никогда.
— Вы не предполагаете, что могло произойти что-то экстраординарное? Неожиданный выезд, срочная телеграмма...
— Сабир поставил бы меня в известность.
— Заболел, попал в больницу...
— Директор картины связался с бюро несчастных случаев. Обзвонил общих знакомых. Отпадает. — Сухарев предусмотрел все варианты.
— Что можно сказать о Жанзакове как о человеке?
Режиссер задумался.
— Общителен. Много читает. Трудно дать однозначную характеристику. Горяч.
— А как актер? — Антон исчерпал первый, самый общий круг вопросов.
Режиссер посмотрел на часы.
— Талантливый художник. Профессиональный мастер, — подбор фраз получался знакомым. — Помогал более молодым коллегам найти себя в искусстве. Хороший товарищ.
Сухарев поднялся, несколькими скупыми движениями навел порядок на столе, сбросил лоскуты, убрал акварели в коробку.
Денисов взглянул в окно, там, казалось, еще больше поскучнело. Наступал его час: Антон уступал ему — оперуполномоченному — место действия.
— Что за фильм вы снимаете?
Сухарев обернулся.
— Это детектив. Убийство. Преступление совершается, когда состав отходит от московского перрона. С прибытием в промежуточный пункт через сутки убийца будет найден.
— Съемки не в павильоне?
— Мы сознательно от него отказались. Три месяца едем эти двадцать четыре часа... — Заговорив о фильме, Сухарев на короткое время оживился, грубоватое лицо его смягчилось. — Все снимаем в движении. Хотя зритель, возможно, этого и не оценит. По восемь — десять часов накатываем за смену. Под вечер все вокруг начинает плыть. Стены и пол. Настоящая морская болезнь.
— Жанзаков? Он в главной роли?
— Не в главной, но в достаточно важной. Он занят в течение всего фильма. Во всех трех сериях.
— Отрицательный герой?
— По ходу действия зрители видят в нем уголовника. В действительности он играет бывшего спортсмена, переживающего личный кризис. Роль, требующая большого актера.
Денисов почувствовал что-то едва уловимое в конструкции фразы.
— У вас есть претензии к работе Жанзакова?
— Это его примерно тридцатый фильм. — Сухарев ушел от прямого ответа. — В последнее время Сабир снимался особенно часто. Кроме того, он сам — режиссер.
В купе постучали.
— Извините! — В двери показался молодой великан-бородач — оператор-постановщик. — Геннадий Петрович! Все готово. Сейчас подцепят локомотив. Может, вначале порепетировать?
Сухарев кивнул:
— Я скоро буду... — Режиссер наконец стянул дубленку, шапочку не снял. Теперь он походил на жокея-любителя. — Вы хотели о чем-то еще спросить?
— Были случаи, когда Жанзаков оставлял группу?
— Два раза. В январе и в феврале. Ездил к старикам в Душанбе.
— Может, он и сейчас там?
— Я дал телеграмму с оплаченным ответом. Домой он не приезжал. И потом, Сабир всегда предупреждал об отъезде.
— Съемки идут к концу? Какие у вас планы?
— Завтра и послезавтра даем людям отдохнуть. С понедельника снимаем финальную сцену. Задействована вся группа. Актеры уже начинают съезжаться. Так что... — Он скрипнул зубами.
— С утра сегодня тоже шли съемки?
— До обеда. Затем сделали перерыв, сначала ждали вас, потом — локомотив.
— Обычно далеко вас увозят?
— Насколько свободны пути. До Белых Столбов. Иногда до Каширы... Ну и погода!
В купе стало совсем темно. С минуты на минуту должен был пойти снег.
Впереди, за вагонами, коротко громыхнула автосцепка — характерный металлический звук пробежал в конец состава. Локомотив подцепили.
— Приготовиться... — послышалось из динамика в коридоре.
— Жанзаков должен был сниматься сегодня? — спросил еще Денисов.
— Маленький кусочек, — Сухарев снова взглянул на часы. — Мы сейчас доснимаем крупные планы. В принципе, Сабира можно было отпустить.
— До понедельника?
— Да, на эти три дня.
Едва ощутимое напряжение металла в вагоне показало, что поезд двинулся. Через секунду это стало заметным: поплыла за окном крыша пакгауза, в обиходе — «Вторые-Третьи весы», дореволюционный с кирпичными брандмауэрами склад — память бывшей Даниловской мануфактуры.
Локомотив правил на второй главный путь.
— Мы хотели бы осмотреть купе, которое занимал Жанзаков. Это возможно?
— Но только вечером, — режиссер взялся за ручку двери. — Kyпe под пломбой. Ассистент по реквизиту держит там пиротехнику. Сейчас он в отделении дороги. Еще вопросы?
— Приходили к нему сюда друзья? Знакомые?
— Были. Я видел. Но кто они? Сабир не всегда знакомил.
— Мужчины?
— И женщины тоже. Я дам один телефон.
— Вы по нему звонили?
— Это подруга Терезы. Она сама сообщит, если что-то будет известно. Сабир и Тереза держат через нее связь.
— Гости наведывались к нему часто?
— Я видел раза три-четыре.
— Актеры? Не помните?
— Нет, по-моему... — Он поморщился, подбирая оттенки. — Осталось впечатление чего-то экзотического.
— От одежд?
— Трудно сказать. В целом. Общее впечатление. — Сухарев поглядывал на небо, на грузовой двор, ненастье за окном могло осложнить съемку.
— Мы хотели бы переговорить с актерами. Может, известно, где Жанзаков предполагал провести вечер...
— Я подошлю свободных от съемки.
Сухарев вышел.
— И суток не прошло, — Сабодаш достал «Беломор». — А они сразу во все колокола!
Денисов не ответил.
Реакция Антона была лакмусовой бумажкой, которая ни разу еще не подвела. Только результат — увы — всегда был с обратным знаком.
Снимали до Белых Столбов.
При возвращении съемки перенесли в вагон, где ехали Денисов и Сабодаш: движение в противоположном направлении требовало изменений. Для этого существовали купе-дублеры.
— Внимание! Приготовиться... — Снова объявили по составу.
За окнами тянулась лесопосадка, пустыри отошли на задний план. Невысокие тополя вдоль линии росли, казалось, словно посаженные вверх короткими пузыристыми корнями.
Денисову удалось по рации связаться с отделом:
— Что-нибудь новое? Прием...
— Новостей нет. «Не задерживался, не доставлялся. Не значится. Неопознанных трупов по городу нет».
— Держи на контроле. Что Душанбе?
— Обещали связаться с родителями.
— Звонков много?
— Насчет Жанзакова? Пока нет.
«Самые крупные маховики: Министерство культуры, Союз кинематографистов, Госкино — пока не приведены в действие, — подумал Денисов. — До понедельника, по крайней мере, есть время».
— Водную милицию запрашивал?
— Купальный сезон, по-моему, не начинался, Денис, — заметил помощник.
— Мог и начаться. «Воздушку»?
— Сейчас запрошу. Конец связи!
Снег все же пошел — крупный, вперемешку с дождем. За окном прояснилось.
Свидетельства актеров, участников группы, оказались одинаковыми: «нет, « «не предполагаю», «думаю, к понедельнику будет на съемках...».
Антон повеселел: главный его тезис получал подтверждение:
— Суток не прошло! А они сразу — во все колокола...
Денисов вышел в коридор. В купе, переоборудованном для съемок, происходило действо: актрисы, обе в форме проводниц МПС, быстро просматривали расшитую квадратами «кассу» с билетами. По сценарию, понял Денисов, требовалось найти билеты свидетелей или подозреваемых, ехавших вместе с убийцей.
Из купе в коридор падал серебристый свет. Несколько раз в проеме появлялась жокейская шапочка режиссера.
Сухарев нервничал: Денисову то и дело было слышно его приглушенное, почти шепотом:
— Так не пойдет! Не пойдет! Поймите! Это не школьная сцена!
Напротив в нерабочем тамбуре несколько актеров расспрашивали о чем-то незнакомого старшего лейтенанта милиции. Присмотревшись, Денисов понял, что это тоже актер: вокруг него хлопотала гримерша — маленькая, с узким скуластым лицом.
«На роли оперуполномоченного, раскрывающего убийство, — подумал Денисов. — Но почему в форме?» Заметив Денисова и его интерес, старший лейтенант тоже внимательно взглянул на него, одернул новый, с иголочки, китель.
— Внимание! — раздалось на площадке. — Мотор!
Прозвучал хлопок. Чей-то голос невнятно произнес номер кадра.
«В чем, собственно, дело... — Денисов и сам не мог объяснить, что его беспокоило. — Вчера Жанзаков был на съемках. Знает, что сегодня, группа практически может обойтись без него. Что остается?» Он вдруг понял: «Тревога режиссера. Сухарев знает больше, чем говорит. Потому и бьет в большие колокола!» Он вернулся в купе.
Скуластая маленькая гримерша рассказывала:
— ...Везде его узнают. Останавливают. Простые люди. Особенно ребята. Пэтэушники. Молодежи нравятся мужские качества. И женщины подходят.
— В последнее время с кем вы его видели? Не вспомните?
— Он очень общителен. Вы знакомы с ним?
— Нет.
— После «Подозревается в невиновности» милиция в нем вообще души не чает. Он сыграл там оперуполномоченного Кремера.
— Я имею в виду из тех, кто приезжал в поезд.
Актриса была, знакомая по режиссерским курсам. Еще высокий красивый актер. Кореец.
— Фамилий не помните? — Антон вел тщательно записи.
— По-моему, она снималась на «Узбекфильме».
— Молодая?
— Двадцать с небольшим. Может, чуточку старше.
— Если вспомните фамилию, позвоните, пожалуйста, в вокзальную милицию. Вот телефон...
— Обязательно. Молодая, но уже популярная актриса. По-моему, она снималась в «Прощай, зелень лета!» или в «Семейных тайнах» Валерия Ахадова...
— Еще... Люди подходят совершенно разные. Как-то с час или больше ждала женщина. Недели две назад...
— Азиатка?
Денисов присел сбоку от гримерши, чуть сзади. На фоне окна ему были видны ее черные жесткие прядки, часть крутой, как яблоко, скулы.
— Русская. В возрасте Сабира. Может, украинка... — Вопрос Денисова почему-то ее встревожил. — Я еще спросила: «Что-нибудь передать?» — «Спасибо, не надо...» Я, пожалуй, пойду... — Гримерша так и ушла, обеспокоенная.
Ее сменил актер в милицейской форме, которого Денисов видел в тамбуре.
— Я, наверное, последний, кто был с ним... — старший лейтенант достал платок. — Уф! Словно кирпичи носил...
Антон дал ему отдышаться.
— Вы вместе возвращались со съемок?
— Вчера... — актер вытер разгоряченное лицо.
— Расскажите подробнее.
— Весь день снимали. Привезли в Барыбино. На обратном пути ни мне, ни ему не работать. Пересели в электричку, чтоб быстрее. Приехали в Москву. Все.
В дороге разговаривали?
Нет, по-моему. Я больше дремал. Не высыпаюсь. Маленький ребенок... — Актер улыбнулся: упреки режиссера, незадачи — все позади, — они не испортили ему настроения, не мешали жить. — Не спим. По очереди дежурим с женой.
— Так ни о чем и не говорили? Вспомните.
— Да нет.
— Вы расстались на вокзале?
— Получилось, что мы виделись дважды. С электрички я сразу поехал на «Добрынинскую», в универмаг. Оттуда в магазин. На обратном пути снова встретил Сабира.
— В метро?
— Да, здесь, у вокзала. Он как раз спустился с эскалатора, а мне делать пересадку на радиальную линию.
— Много времени прошло после того, как вы расстались?
— С час. Было уже часов восемь.
— Потом?
— А Жанзаков?
— К переходу, против телеграфа.
— Он не сказал, куда собирается?
— Нет. Я и не спрашивал.
— Простились как обычно?
— «До завтра».
— И он?
— Тоже — «до завтра!».
— Ничего не заметили? Может, смену настроения?
Актер подумал:
— Да нет. Устал — это точно. Но ведь весь день работали!
— Как вы думаете, — спросил Антон, — где мог находиться Жанзаков этот час, пока вы ездили в универмаг? К себе он пойти сразу не мог — поезд киностудии был еще в пути... И никуда не уехал — через час вы встретились там же, где расстались. В метро, рядом с вокзалом.
— Понятия не имею, — он не дал себе труда подумать. — Устал.
Поезд заметно покачивало.
На промелькнувшем путепроводе сверкнула гирлянда электролампочек: в честь прошедших торжеств дорога была празднично иллюминирована. С фарфоровых изоляторов подвески, как во время дождя, стекала вода.
— Куда Жанзаков пошел, когда вы расстались? — Денисов оторвал взгляд от окна. — Влево от перрона? Вправо?
— Вправо.
«Кожевническая улица... — подумал Денисов. — Сберкасса. Цепь маленьких магазинов. Мастерская, кулинария. Юридическая консультация...» — Из близких друзей Жанзакова вы кого-нибудь знаете? — Сабодаш закончил писать короткое объяснение, подвинул актеру, тот подписал не читая.
— Я учился вместе с его женой. С Терезой. — Он хотел помочь, но не знал чем. — Тогда они еще не были знакомы. Интересная актриса. Пророчили большое будущее...
В окне показались многоэтажные разнокалиберные здания. Поезд шел по Москве, скорость его резко упала.
— Жена Жанзакова еще в Мурманске?
— Завтра ночным рейсом прилетает в Шереметьево. Режиссер дал телеграмму.
— А съемки?
— Они у нее заканчиваются.
Состав неожиданно остановился. Недалеко от вокзала, у одного из безликих многоэтажных домов. В окнах показались люди. На последнем этаже несколько мужчин — без пиджаков, прямо от стола — вышли на балкон взглянуть на укороченный поезд.
— У вас сложная роль?
— Моя роль? — актер смутился. — Как играть! Геннадий Петрович помешан на сверхзадачах. Конечно, он не единственный, сейчас всех это волнует. И чтоб социально остро. Я так понимаю: детектив — это не только про то, кто убил. Это срез социальной жизни на момент преступления. Состояние общества.
Объяснение ничего не дало.
Состав тронулся. Один из стоявших на балконе помахал вниз рукой, вернулся в комнату. В окне квартиры светился экран телевизора.
«Все необычным образом связано, — подумал Денисов. — Кто-то из этих мужчин вчера на улице Горького мог случайно оказаться рядом с Жанзаковым, а до этого в метро в час «пик» стоял рядом со мной или Антоном... А однажды увидит фильм, который вот здесь, сейчас снимают под этим балконом. Мы даже не представляем, как тесно все связаны друг с другом...» К Жукову мосту ползли медленно — в сгустившихся сумерках, узким коридором между двумя двигавшимися по обе стороны состава электропоездами...
Впереди, наконец, показались входные стрелки. Вокзал выступал освещенной громадой центрального зала, вместившего затейливые постройки начала века и снаружи стилизованного под них. Сбоку, по домам, бежала неоновая строчка из тех, что никогда не задевают: «Пользуйтесь безналичным перечислением доходов по вкладам...» Что она означала?
Денисов и Сабодаш вышли в коридор. Почти весь состав съемочной группы в ожидании высадки выстроился вдоль окон.
Еще издали потянулись платформы с круглыми каплевидными светильниками, с низким, нависшим над перроном небом.
В начале платформы локомотив резко погасил скорость, но это еще не было остановкой. Помощнику машиниста, как водится, дали выйти — чтобы меньше топать пешком к диспетчерской.
Поезд двинулся дальше.
У купе, служившего съемочной площадкой, показалась жокейская шапочка режиссера. Он нашел глазами милицейских.
— В понедельник, к финалу, желательно знать ваш твердый вывод... — Сухарев поправил аккуратный клинышек, делавший его похожим на старорежимного профессора. — Скажите, — он вдруг изменил официальному тону, — может, надо поставить кого-то в известность? Вам могут придать дополнительные силы...
— Госкино? Оно, по-моему, знает... — Антон надулся, усилив давление на швы кителя. — И министерство тоже. Колесо завертелось.
Сухарева кто-то позвал, он отошел. Сквозь строй съемочной группы к Денисову пробилась маленькая скуластая гримерша:
— Вспомнила! — Она рада была помочь. — Женщина, которая спрашивала Сабира!.. У нее варежки домашней вязки, серые. С одним пальцем... В Москве такие не носят!
— Вы больше ничего не знаете о ней?
— Нет. Варежки вот только... Она приезжая. С Севера. Или сибирячка!
В конце почти полукилометровой платформы состав наконец замер.
Денисов и Сабодаш вышли последними. На платформе, рядом с «лихтвагеном», покуривал знакомый уже дозорный. Прощаясь, он кивнул обоим сотрудникам.
— Сбегаю, возьму папирос, — Антон спрыгнул с платформы.
— Аккуратнее...
По соседнему пути двинулся в отстой фирменный «Лотос». Постельное белье в вагонах успели уже снять, на полках виднелись полосатые оболочки матрасов.
Перронное радио объявило посадку на донецкий. Денисов посторонился, пропуская людской поток. Все было новым и в то же время тысячи раз виденным. Матовые круги светильников вдоль платформ казались отверстиями в плотной, спустившейся сверху завесе.
— Товарищ уполномоченный!
Денисов не сразу понял, что обращаются именно к нему, обернулся. В толпе пассажиров мелькнула шапочка режиссера, он возвращался на платформу.
«Сухарев знает больше, чем рассказал. Он знает что-то важное о Жанзакове...» — Денисов не мог заставить себя назвать исчезнувшего актера коротким, но абсолютно чужим именем — Сабир.
Поезд съемочной группы еще стоял. Бритоголовый в чапане у «лихтвагена» внимательно смотрел в их сторону.
— Вот, — Сухарев протянул вырванный из блокнота листок с телефоном. — Чуть не унес с собой... Она училась вместе с Сабиром на режиссерских курсах.
Денисов понял: речь шла об актрисе, приезжавшей к Жанзакову.
— Фамилия ее — Рудь...
— Жанна?
— Вы ее знаете? — Сухарев удивился.
— Я видел дело администратора киногруппы. Он погиб. Жанна снималась у них в картине...
— Лучше, если вы позвоните ей прямо сегодня. По-моему, в воскресенье у нее начинаются съемки на юге. В Молдавии или Закарпатье... Жанна Рудь!


ГЛАВА ВТОРАЯ
Сыщика кормят ноги

— Добрый вечер, инспектор!
Денисов узнал актрису с трудом. Кокетливая молодая женщина в коротком пальто, в надвинутой на лоб, с опущенными полями шляпе махнула рукой.
— Опоздала?
— Нет-нет.
Жанна назначила встречу на Пушкинской, в самом центре. Вокруг сплоченной группой держались завсегдатаи, демонстрировали «фирму». Трепались. Над подземным переходом несколько легкомысленного вида девиц, покуривая, стряхивали пепел на головы подымавшихся снизу. Два молоденьких солдата, оба в очках, с погонами военных музыкантов, следили за ними округлившимися от смятения чувств глазами.
— Можем немного пройтись. Я изменила средство доставки... — она взяла его под руку. Впереди, давая дорогу, расступились. За время, которое они не виделись, Жанна заметно прибавила в популярности.
— Сабира я отлично знаю, — она повторила то же, что и по телефону. — Вместе учились, снимались. Потом он и Тереза жили у меня с неделю, пока я ездила в Ташкент на фестиваль.
Жанна двинулась против течения, не упуская ни на секунду из вида ни туалеты женщин, ни взгляды мужчин.
— Сейчас Сабир снимается в детективе у Сухарева.
— Вы его тоже знаете?
— Муж подруги... Привет! — Она на ходу кому-то ответила, улыбнулась. — Понятия не имею, кто это был? Но что с Сабиром?
— Никто не знает, где он.
— Давно?
— Со вчерашнего дня...
— Но это смешно! Извините...
— У нас официальное заявление съемочной группы. Скоро начнутся звонки с самого верха. Популярный актер...
Жанна задумалась.
— А что группа?
— Ничего. Или почти ничего.
— Врагов, насколько мне известно, у Сабира нет. По крайней мере, смертельных. Завести их он мог, наконец, в два счета, как и друзей... Но это от темперамента, от воспитания...
— Из какой он семьи?
— В том, что режиссеров и вообще кинематографистов в ней не было, можно не сомневаться. Как и у меня.
Денисов придержал ее за локоть, впереди приближалась пьяная компания. Один из парней — амбал с бараньими глазами — явно искал, кого задеть; актриса решительно рванулась навстречу. Амбал отскочил:
— Дура!
— Одноклеточное! Кретин! — Она явно осталась довольна собой. — Мой папа всю жизнь после войны проработал в охране завода, на самой прозаической должности. Мама — администратором в гостинице. Вахтер и администраторша! А я решила, что буду актрисой. А теперь еще и режиссером. Примерно то же с Сабиром. Вы хорошо представляете себе наши проблемы?
Денисов мог о них только догадываться.
— Вокруг нас люди, появившиеся в кино раньше, чем научились ходить. Их снимали, что называется, еще в колыбели. Даже в этом детективе, у Сухарева. Кто играет малолетних пассажиров поезда? Сын режиссера, старший внук сценариста. Во скольких фильмах дети успевают еще сняться, прежде чем придут поступать во ВГИК или в ГИТИС? В десяти? В тридцати? И конечно же, они будут приняты, потому что окажутся более подготовленными к конкурсу, чем такие, как я или Сабир... — Из-под легкомысленно опущенных полей шляпы на Денисова смотрели ставшие пронзительно ясными глаза. — Об этом мы с ним часто говорили. У него в семье аналогичная картина. Он рос в путевом поезде. В Ухте. На Севере... Строительно-монтажный поезд.
— Приходилось бывать?
— И не раз.
Поставленные на прикол старые вагоны Денисов представлял хорошо. Между ними натягивали веревки, сушили белье; тамбурные двери летом затягивали простынями от мух. Ладили громоздкие деревянные стремянки с перилами, чтобы малышам и их вечно беременным мамашам легче было взбираться в вагон.
— Отец Сабира был путевым рабочим, закончил курсы бухгалтеров. Мать учительница. Возилась с детьми. Я не думаю, что у вас в роду тоже все сплошь инспектора... — добавила она вдруг.
— Оперуполномоченные.
— Или оперуполномоченные. Но мы можем за себя постоять. В кино мы приходим не потому, что так за нас решили другие. И нас принимают не за успехи наших родителей...
— Жанзаков не говорил, какие у него взаимоотношения с постановщиком?
— С Сухаревым? Весьма неважные. — Она кивнула кому-то весьма холодно. — Но они же помирились. Сухарев просил прощения.
— А причины?
— По-моему, чисто творческая несовместимость. Разные взгляды.
— Сухарев тоже живет в поезде?
— Дома.
— В Москве?
— Он ведь только состоит в штате «Таджикфильма», а постоянное местожительство его здесь, в столице.
— Что все-таки не устраивало режиссера?
— Ему казалось, что Сабир экономит. Играет не на пределе. Не стремится взять высоту.
— Так и было?
— Что вы! Представьте, что такие, как я, как Сабир, а таких большинство, перестанут тянуться, успокоятся! Вокруг каждый год появляются таланты, о которых я говорила. Вундеркинды. Кого бы вы предпочли, став режиссером?
Денисов не ответил.
— Жанзаков много работал?
— Исключительно. В крохотной роли показать себя! Мы говорили об этом, когда в последний раз виделись.
— Я в полном затруднении, — Денисов мягко, в то же время настойчиво оттеснил ее от другой компании, также искавшей ссоры. — Режиссер располагает информацией, которой не спешит поделиться. А может, «ищите женщину»? — Он взглянул на нее внимательно.
— Нет. Не думаю.
— Я знаю, например, что вы приезжали в поезд. Она рассмеялась.
— Да нет. Я с ним не спала. Вы это имеете в виду? Мужья моих подруг для меня не существуют. Кроме того, меня сопровождал мой друг.
— Премьер корейского театра.
— Все-то вы знаете.
— Что можно сказать о личной жизни Жанзакова? О его жене?
— О Терезе? Порядочная, интеллигентная женщина. Способная актриса. У нее отличные данные, школа. Внешность. Она, правда, мало снималась. Первый ее муж работал в ТАССе. Много лет прожила за границей.
— Они развелись?
— Муж ее умер. В одночасье. Какая-то тропическая форма лихорадки. Нам сюда... — Она показала в сторону троллейбусной остановки. — После его смерти Тереза не сразу смогла оправиться. Потом снова стала сниматься. И вот Сабир, человек совершенно иной по опыту прошлой жизни и как актер. Внезапная, совершенно невероятная любовь. Тут нечего сказать.
— Она — его вторая жена?
— Да. О первой я мало знаю. У нее от Сабира дочь. Я знаю, Сабир материально помогает...
— Где она живет?
— В Ухте. Они там и познакомились.
У остановки актриса высвободила руку, посмотрела на часы.
— За мной могут приехать...
Денисов оглянулся: машин рядом не было. Сверху по тротуару катил на скейте мальчик-мулат с пуделем, прижатым к куртке, он кого-то догонял. Сбоку у кабины автомата стояла небольшая очередь.
— А если Сабир не появится совсем? — актриса нашла взглядом его глаза.
Денисов не ответил.
«Месть, ревность... — подумал он. — Известный набор типовых версий. Вечно варьирующий комплект».
— Ваш друг из корейского театра... Он здесь, в Москве?
— Думаете, он приревновал Сабира ко мне? — Жанна засмеялась. — Он в тот же вечер уехал в Алма-Ату...
— Жанна! — из затормозившего рядом «Жигуля» послышалось сразу несколько голосов. — Скорее! — Сзади машину уже подгонял правивший к остановке троллейбус.
— Успеха! Чао! — Она чмокнула Денисова в щеку, побежала к машине.
— Пока.
Актриса не слышала.
Денисов еще постоял. Пора было идти приниматься за дело. «Сыщика кормят ноги...» По сторонам текла разномастная московская толпа: приезжие — без головных уборов, в пальто; свои — в дубленках, в зимних тяжелых шапках.
На подножке отправляющегося троллейбуса благообразный старичок натужно выпытывал:
— А потом? Заворачивает направо?
— Налево.
— А, налево...
Водитель терпеливо ждал.
— А следующая остановка будет по ту сторону перекрестка?
— По эту.
Наконец старичок оставил подножку; увидев подходивший троллейбус, замахал водителю рукой:
— Одну минуточку!
Денисов повернул вниз, к Центральному телеграфу.
«Зачем Жанзаков приезжал в субботу сюда, на улицу Горького? — Он был рядом с местом, где актера видели в последний раз. — Почему сразу же не поехал сюда, а сначала пошел на Кожевническую?.. Успел сходить к себе, что-то взять?» Впереди показался Центральный телеграф, всегда привлекающий взгляд — словно построенный из другого — легкого — кирпича, отличающийся от тяжеловесных соседних зданий.
«Заходил ли туда Жанзаков?»
С санкции прокурора можно было проверить, не давал ли актер телеграмм, не отправлял ли бандеролей, ценных писем, но пока в этом не было необходимости.
«В сущности, кроме подозрений режиссера, в коротком заявлении киногруппы ничего нет. Если бы мне сказали, что я буду разыскивать взрослого человека только потому, что ночь он провел вне дома... В то же время: Сухарев не такой человек, чтобы из-за пустяка оповестить милицию, Государственный комитет по кинематографии...» У входа в телеграф прогуливались южане. Денисов прошел внутрь. В просторном зале стояла аптечная тишина. Несколько человек в центре кого-то ждали.
«Здесь назначают свидания...»
Большинство посетителей толпилось, однако, слева от входа, у кабин переговорного пункта.
«Нет, — подумал Денисов. — Жанзаков приезжал не сюда, не на междугородную. Все переговоры труппа наверняка ведет с переговорного пункта на Дубининской, там ближе».
Он вернулся к подъезду: прямо перед ним был подземный переход, о котором говорил актер, последним видевший Жанзакова.
«И тем не менее Жанзакова интересовал именно этот участок улицы, иначе он бы проехал дальше, шел бы по другой стороне».
Внезапно Денисова осенило.
«Междугородная-автомат!» Она находилась в нескольких десятках метров. На Дубининской автомата нет. Надо заказывать, ждать... Жанзаков мог приехать, чтобы позвонить, а о дальнейшем судить трудно... Мог кого-то встретить, с кем-то познакомиться... След актера терялся от междугородной-автомата.
Как бывало не раз, он сформулировал мысль, которую не боялся огрубить, и, значит, второстепенную.
Главное же, и только еще проясняющееся, следовало некоторое время как бы даже не замечать, тогда хрупкий побег давал неожиданный рост.
Телефон на углу был свободен. Денисов снова увидел мальчика-мулата со скейтом и пуделем, остановившегося на краю тротуара. Он махал рукой блондинке, показавшейся из подъезда.
«Тысячи граней вокруг... — Обостренное внимание, обещавшее точную мысль, всегда начиналось у него с наблюдения над окружающим. — К этому невозможно привыкнуть. Для большинства — абсолютно спокойный мирный вечер, а кому-то кажется, что он ищет убийцу...» — Мама! Я здесь! — Крик мальчика со скейтом раздался прямо под ухом.
Денисов снял трубку, набрал номер Сабодаша:
— Что у нас?
— Ты далеко?
— На улице Горького.
— Скоро будешь? Приехал ассистент по реквизиту. Можно осмотреть купе Сабира, — Антон уже называл актера по имени. — У тебя что-нибудь есть?
— Трудно сказать. А вообще?
— Звонят, интересуются. Жанзакова многие знают. Особенно после «Подозревается в невиновности».
— Еще?
— Дежурный по управлению звонил начальнику отдела, соединил с генералом. А всему предшествовал, как я и думал, звонок из Госкино в МВД СССР.
Главные маховики, которые, как Денисов надеялся, не будут приведены в действие до понедельника, в последнюю минуту все-таки заработали.
Разговаривая, Денисов оглядел кабину. Внизу, он не сразу заметил, в самом центре Москвы, свернувшись клубком, вздрагивая во сне, спал щенок.
— Все? — закончил Сабодаш.
— Да. Тебе щенка не надо?
— Щенка? Нет... — он подумал. — Другое дело — змею или крокодила. Мои дамы были бы рады... — У Антона было двое детей, обе девочки. — Значит, встречаемся у поезда «Таджикфильма».
— Сюда, — ассистент по реквизиту, хрупкий, с ломающимся юношеским баском, держался с застенчивостью подростка, но, возможно, это было только манерой поведения.
Переступая через тянущиеся от «лихтвагена» провода, Денисов и Сабодаш прошли в конец вагона. Купе Жанзакова находилось рядом с нерабочим тамбуром и туалетом.
— Это вы обнаружили, что он отсутствует? — спросил Антон.
— Да. Несколько раз постучал, сначала тихо, потом сильнее. Сабир не отозвался. — Он давал объяснения, стоя перед запертой дверью. — Пришлось вернуться к Геннадию Петровичу. Объяснить.
— Как рано это произошло? — Антон выступал в обычной роли, задавая первые самые очевидные вопросы.
— В начале десятого.
— Съемки начались?
— Нет, еще репетировали.
— Потом?
— Геннадий Петрович сказал: «Возьми ключ, открой купе. Взгляни, переоделся ли он для' съемки». По сценарию Сабир снимается все время в одном и том же... — Ассистент по реквизиту был рад вставить несколько слов о том, что было ближе его работе. — На нем пуловер, вельветовые серые брюки и голубая рубашка. Поезд-то как будто всего сутки в пути. А снимаем почти три месяца! Купили несколько одинаковых рубашек, чтобы каждый день свежая!..
— Дальше.
— Открываю... — Он вставил ключ-»специалку», повернул, откатил дверь. — Смотрю... — Ему словно и сейчас показалось странным, что в купе никого нет. — Пусто! Прибрано и пусто!
— Потом?
— Поискал по составу. Нигде нет.
Они вошли. Купе оказалось в полном порядке. Нижние полки были аккуратно застланы, на столике стопкой лежало несколько книг, электробритва.
— Жанзаков занимал купе целиком?
— Да. Вторая полка свободна.
— Вы держите здесь что-то из пиротехники? Смотрели, цело?
— Все на месте. Здесь спирт для протирки камер.
— Жанзаков не выпивает?
— Кажется, нет.
— А раньше?
Он уклонился от ответа:
— Это моя первая картина. Я недавно на студии.
— Где вы раньше работали?
— Учился. В Москве, во ВГИКе...
В соседнем купе слышались голоса. Они прислушались.
— Это у Ольги, — сказал ассистент режиссера. — В фильме она играет проводницу.
— Потом вы сразу доложили режиссеру, что Сабира нет...
— Он следом пришел. Все видел.
— Куда, по-вашему, Жанзаков мог уехать?
— Представить не могу.
— Одежда нашлась? Пуловер, рубашка. — те, что для съемки?
— А вот, под плащом! — ассистент кивнул на вешалку у входа.
— В чем он сейчас?
— На нем финский костюм, серый. Сверху куртка. Синяя, с синим подбоем из искусственного меха. Туфли черные.
— На голове?
— Обычно без головного убора.
Антон заметил:
— Вы ничего не сказали о проводнице. Вагоны ведь вы получили с проводниками, так?
Ассистент закивал:
— Я забыл. Проводница болеет. Сейчас она у себя в Новомосковске.
Денисов оглядел купе. Шторки на окне были тщательно задернуты, у входа висела верхняя одежда. Сбоку на стенке — два эстампа; на одном изображен сельский дом, опушка, овраг, второй — больший размером — оказался натюрмортом, художник изобразил на нем желтоватую, почти прозрачную селедку и свежесваренный рассыпчатый картофель.
«Жанзаков, вернувшись со съемок, сначала прошел в сторону Кожевнической улицы — у него там были дела. Затем вернулся в поезд».
Денисов задержал взгляд на эстампах.
«И на малом полотне можно рассказать о лесе, о доме, и на большое положить селедочную голову и несколько картошин, и тоже рассказать о доме».
Давно, в школе, он хотел быть художником и даже написал несколько натюрмортов, как оказалось потом — подражание Моранди: разнокалиберные глиняные сосуды — кашпо, бутылки из-под рижского бальзама.
«Переоделся, поехал в центр на автоматическую станцию и исчез. У него сложилась промежуточная модель поведения Жанзакова, которая хотя бы что-то могла объяснить. — Связано ли дальнейшее с междугородным звонком или звонками? Может, принужден был срочно выехать? А возможно, были на вечер другие планы...» Стукнула дверь, в купе появилась актриса — Денисов видел ее на съемках в форме проводницы МПС, теперь на ней был свитер, брюки, заправленные в сапоги.
— Не помешала?
— Наоборот. — Антон одернул тесный китель. — Нам как раз нужен человек, который бы присутствовал при осмотре.
Денисов развернул лежавшую у окна книгу, она называлась «Точечный массаж», вторая, под нею, была «Я умею готовить» Жинет Матьо.
— Жанзаков не болен? Не жаловался?
Ассистент режиссера улыбнулся:
— Сабир? Да здесь он всех здоровее! Спортсмен! Чемпион республики...
— Вы думаете, с Сабиром что-то произошло? — спросила актриса. Почти каждый из съемочной группы уже через несколько минут задавал милиции этот вопрос. — Только пожалуйста! Прошу вас. Не вывешивайте повсюду портрет Сабира и не пишите крупными буквами «Найти человека»! Он появится, вот увидите!
— Оля! Не кокетничай! — ассистент режиссера шутливо погрозил пальцем. — Все скажу Сабиру, когда вернется!
— Прости! Девушка забылась!
— Понимаю: красиво жить не запретишь!
Антон поддержал их настроение:
— Вы снимались в «Москва слезам не верит»? — Актриса ему явно понравилась.
— Вы могли меня видеть... — Она назвала несколько проходных фильмов.
— Я знаю, на кого вы похожи! — вспомнил Антон. — Американский фильм «Кабаре». Я видел во время фестиваля.
— Лайза Миннелли. — Она покраснела от удовольствия. — Мне многие говорят!
— А вы Геннадию Петровичу не звонили? Может, с Сабиром все в порядке? А мы тут головы ломаем и отвлекаем вас! — ассистент режиссера обернулся к сотрудникам. — Вы ужинали? У нас в поезде плов, лепешки... — Несмотря на кажущуюся застенчивость, ломающийся от смущения басок, он был искушенней и опытней, чем казался.
Антон поблагодарил:
— Спасибо, мы ели.
Денисов продолжал осматривать купе. Ему хотелось составить хотя бы общее представление об исчезнувшем актере, которого он собирался искать.
На полочке над постелью Жанзакова лежала толстая, в коленкоровой обложке тетрадь. Денисов перелистал ее. Часть страниц оказалась грубо выдранной, остальные были чисты. На внутренней стороне обложки было записано четверостишье, Денисов показал его актрисе:
— Это почерк Жанзакова?
Она пробормотала неразборчиво:
— «Забудь судьбу мою, забудь, и, если встретишь ты другую, ей не дари любовь такую, какую я должна вернуть...» Чьи-то стихи! Почерк не Сабира!
— Может, кого-то из группы?
— Не знаю.
Ассистент режиссера согласился:
— Незнакомая рука.
С тетрадью лежал пустой конверт. Денисов поднес его к свету — на клеевой поверхности были заметны соскобы. Адрес отсутствовал.
— Не помните, конверт утром лежал здесь? — Ассистент пожал плечами:
— Я его вообще не видел!
Набирая телефон управления в Душанбе, Денисов поймал себя на том, что, как и все вокруг, вдруг подумал:
«А может, все уже разъяснилось? Жанзаков просил кого-то сообщить режиссеру о том, что уезжает, а тот не смог или забыл!» — Дежурный по управлению... — В Душанбе сняли трубку.
— Из Москвы. Насчет киноактера Сабира Жанзакова...
— В курсе дела. Нет, Сабир не приезжал. Проверили. Как появится, сразу сообщим. — Денисов понял, что его таджикский коллега не очень обеспокоен. — Мог на три дня уехать погостить. Везде друзья, коллеги. Парень — душа. Всегда аншлаг. Сейчас новая работа. Все ждут... — Он оперировал знакомыми словами-предложениями, которые, видимо, ему тоже представлялись точными, а главное, емкими.
Положив трубку, Денисов не испытал облегчения. По привычке взглянул в окно.
Внизу был перрон, ярко освещенные к ночи платформы поездов дальнего следования. Стоя сбоку от окна, можно было увидеть подъездные пути товарной станции, где стоял поезд со съемочной группой «Таджикфильма». Выше над всем, как огромная русская печь, вздымался безликий, с паутиной лестниц, элеватор.
— Денис! — позвонил Антон. — У меня здесь человек, с которым ты хотел встретиться... Караульщик из поезда.
— Бритоголовый?
— Он самый. Поругался со стрелками ВОХР, они доставили. Есть возможность поговорить.
— Трезвый?
— Абсолютно. Сейчас я его к тебе пошлю.
— Тимур Эргашев, отчества нет, — представился бритоголовый. — Я вас видел сегодня. С Геннадием Петровичем. В поезде.
— Что произошло?
— С вохровцами? Ничего особенного. Работают по старинке, да и живут тоже. — Эргашев не испытывал затруднений, говоря по-русски, только акцент был не азиатский.
«Скорее грузинский...» — подумал Денисов.
— Им задачу поставили — штраф собирать за хождение по путям. Не знаю, есть ли у них на это план в рублях?
Денисов пожал плечами:
— Не думаю.
— По идее, быть не должно. Но есть показатели, и они должны их придерживаться, чтобы не было снижения в цифрах! Предупреждение несчастных случаев — дело благородное. Но при чем здесь рубли?
— Что-нибудь случилось?
— Сегодня пацаны шли. Стрелки их даже не остановили! С пацанов ведь ни рубля не получишь. Выходит, главное — штраф! А если под поезд?! Мне с платформы все видно: кто куда идет, кто что делает! Ну, я вступился. Они на меня! — Эргашев махнул рукой. — Ладно! Поймут когда-нибудь.
— Давно на «Таджикфильме»?
— Порядочно.
— По специальности кто вы?
Он туже запахнул чапан.
— Не догадаетесь. Три курса ВГИКа! Актерский факультет. Потом завертело, крутануло. Так и не стал сниматься.
— Вы уезжали из Средней Азии?
— Я? Никогда!
— Акцент грузинский.
— А-а! Это от оператора-постановщика! Он из Зугдиди. Третью картину вместе ставим. Теперь все одинаково говорим. — Бритоголовый рассмеялся.
— Вы из группы оператора?
— Осветитель. По совместительству еще и дежурю. — Он внимательно осмотрел кабинет Денисова, в то время как Денисов оглядел его самого. К бритой голове и безбородому лицу философа и аскета удивительно подходил незатейливый, без воротника халат-чапан.
— Холодный дом. — Эргашев повел головой вокруг. Кабинет был старый, в той части вокзала, которая не перестраивалась. Начальник отдела Бахметьев давно грозил перевести Денисова в новое помещение вместе со всеми, только боязнь потерять площадь, завоеванную милицией чуть ли не сразу после установления в Москве Советской власти, останавливала. Старик, первый начальник уголовного розыска, как-то рассказывал: «В ноябре девятнадцатого в это окно мы выставили пулемет, а пространство вокруг заложили мешками...» — Про Сабира ничего не слышно? — спросил Эргашев.
— Я хотел вас о нем спросить.
— Мне мало что известно...
— Такое дело. Я мог бы узнать другим способом. Но сейчас уже поздно и некогда. Жанзакова вчера видели на Кожевнической. Там несколько мастерских, сберкасса...
— Он пользовался ею?
— Ему должны были перевести потиражные, с прошлой картины.
— Много?
— Очень много. Он не скрывал!
Денисов задумался.
— Какие у вас взаимоотношения?
Эргашев пригладил наголо бритую, словно отполированную, как бильярдный шар, голову.
— В основном со мной и общается. Вечерами в поезде мы одни. Ну проводница еще, закроемся в купе, у себя. Сидим, говорим. А бывает, на вокзал вместе идем, в буфет.
— Пешком?
— Обычно с электричкой не связываемся. Здесь километр... Идем, обсуждаем.
— У нас немало несчастных случаев на путях...
— Нет, Сабир ходит осторожно. Вырос в вагончиках.
— Вам он нравится как актер?
Эргашев покачал головой:
— Как актер, положим, он по-настоящему развернется только через несколько лет. А может, и никогда.
— Вы ему говорили об этом?
А как же! При этом довольно откровенно. Многое ему и сейчас удается, но он сам не знает, что за счет чего получается. Когда поймет, тогда все и начнется...
— Мне говорили, что он сыграл примерно в тридцати фильмах!
— Третьестепенные роли! Предатель, самбист, десантник. Ни одного глубокого образа...
— Жанзаков был удручен этим? Переживал?
— А вы бы не переживали?
— Я считал, что у него нет особых проблем. Кумир, кинозвезда.
— Это на поверхности. Правильно. Известный актер, в то же время рубаха-парень. Мог уйти с незнакомыми людьми. Принять любое приглашение...
— Мог?
— Он был таким. С первой женой. До Терезы. С Терезой сильно изменился.
— Любовь?
— Она его идеал. Больше всего на свете он боится ее потерять...
Бритоголовый замолчал, Денисов был ему благодарен за эту паузу: личность исчезнувшего актера открывалась с совершенно новой стороны.
— А что его первая жена?
— Сабир о ней мало рассказывает. Росли в одном поселке, учились. Родители их работали тоже вместе, на железной дороге.
— В Ухте?
— Да.
— Переписываются?
— Насчет переписки не слыхал. Но что там непросто — это мне точно известно.
Денисов задумался.
Он вспомнил маленькую скуластую гримершу: «Русская. В возрасте Сабира. Может, украинка... Я еще спросила: «Что-нибудь передать? — «Спасибо, я пойду...» Варежки серые, домашней вязки. С одним пальцем...» — Она не приезжала в Москву?
— Не знаю.
Эргашев достал сигарету.
— Сабир пересказал мне один фильм. Не очень серьезный, но, мне кажется, он поможет тебе понять...
— Интересно.
— Американский мальчик, сын бедняка-пьяницы, попадает на глаза менеджеру, и тот начинает готовить из него боксера. Через несколько лет вырастает юноша-чемпион, он ничего не знает в жизни, кроме своего ринга, чтения и одиноких прогулок в лесу, окружающем ранчо...
Денисов внимательно слушал.
— ...Он чист и даже не подозревает, что босс-менеджер составил на нем состояние, предложив на состязаниях работать под левшу. — Бритоголовый щелкнул зажигалкой. — Однажды на прогулке Мак-Кой, так его звали, встречает такую же молодую чистую девушку. Молодые люди влюбляются друг в друга. По случайному совпадению оказывается, что она — дочь менеджера, которую тоже ограждали от знакомства с темными сторонами жизни.
— И дальше?
— Как водится, вмешалась мафия. Девушку взяли заложницей, объявили, что Мак-Кой, если хочет спасти ее, должен сдаться на восьмом раунде... Там длинная история. Мак-Кой выиграл бой, голубой залив, яхту. Главное — свой идеал: нежное преданное существо, не узнавшее волчьих законов бытия, вдобавок дочь босса... Нынешняя жена Сабира — не из путевого вагончика!
— Ухта — город небольшой. Жену популярного киноактера найти будет нетрудно. В Ухте я все узнаю...
— У нас все равно пока не с чего начать, — рассудил начальник отдела Бахметьев, которому Денисов звонил домой. — Сидеть, ждать у моря погоды мы не можем, да нам и не дадут. Ни министерство, ни Союз кинематографистов. Ты прав. Надо ехать... Прямо сейчас.
— И еще. Если командировка ничего не даст, завтра, к возвращению Терезы Жанзаковой, я тоже успею вернуться и встретить ее в Шереметьеве.
— Предупреди коллег в Ухте, что вылетаешь.
— Обязательно.
— А насчет денег, полученных Жанзаковым, постараемся завтра проверить.
Оставалось решить техническую сторону.
— Поздравляю. Полетишь с аэродрома Быково, — констатировал Сабодаш, обсудив вопрос с дежурными в Быкове и Шереметьеве.
— А в чем разница?
— Ан-24. Вместо двух часов будешь пилить пять.

дальше